Закон противоположностей, или психология счастья (джен)

Время летит незаметно, и в тот год, когда Рейвену исполняется восемь, Британия готовится торжественно праздновать двадцатилетие Битвы за Хогвартс и победы над Волдемортом. И однажды жарким и душным июньским вечером Мальсибер влетает в комнату Снейпа, который совсем недавно возвращается после почти недельного пребывания в Британии, и с порога швыряет ему под нос последний номер «Пророка».

— Ты знал! — жёстко, отчаянно и зло говорит он.

Через всю страницу идёт заголовок: «Новый суд над военными преступниками!» Дальше следует текст поменьше: «Аврорат заявляет о вынесении на пересмотр дел военных преступников! Приговоры могут быть пересмотрены!»

— Вы оба знали! — яростно кричит Ойген, и на мгновенье Снейпу кажется, что он сейчас ударит его — причём не банальную пощёчину даст, а двинет прямо в глаз. Или, может быть, в нос. Никогда в жизни он его не видел таким. Никогда.

— Ну, прости, — немного растерянно говорит Северус, не понимая причины такой реакции.

— Прости?!! Ты… Люциус мне никто, и мы не виделись уже с месяц — но ты… почему?! Почему ты мне не сказал?!

— Я… я не…

Больше он ничего сказать не успевает — Ойген врывается в его сознание так внезапно и резко, что Северус даже закрыться не успевает. И уходит оттуда так же — едва отыскав нужный ответ.

— Ты… ты думал, что мне… всё равно?! — потрясённо говорит он и даже отступает назад. — Там же Эйв… Северус, ты… ты просто…

Он смотрит так, что Северуса накрывает давным-давно позабытое чувство: стыд. Горячий и острый — то ли из-за силы реакции Ойгена, то ли потому, что чувство это давным-давно Снейпом забыто, то ли потому, что Мальсибер — последний, перед кем он вообще предполагал когда-либо его испытать. Он вдруг думает, что они не ссорились вообще никогда — а ведь чего только не бывало в их жизни. И вот такая вот мелочь…

Хотя, судя по выражению лица Ойгена, это вовсе не мелочь. Совсем нет.

— Ты полагал, что я забыл про него? — возмущение этой реплике подошло бы больше, но его нет — есть горечь и… обида? Это дико: Снейп не помнит, чтобы видел Мальсибера обиженным. Вообще никогда. Рассерженным, возмущённым, даже злым — сколько угодно, но обиженным — ни разу. Наоборот сто раз бывало — как раз Северусу это чувство отлично знакомо. Да даже сейчас — вообще-то, следовало бы оскорбиться на такое вот бесцеремонное вторжение в сознание: никогда ничего подобного они себе друг с другом не позволяли, но вся эта ситуация настолько выходит за рамки вообще всего на свете, что обидеться Северус попросту забывает — а потом становится уже не до того. Потому что всё, кажется, очень серьёзно, ибо Ойген разворачивается, бьёт в стену рукой — счастье, что открытой ладонью — и выходит, хлопнув дверью. А Северус остаётся, понятия не имея, что сейчас можно и нужно сделать, и чувствуя себя самым паршивым образом.

Возвращается Мальсибер минут через двадцать — входит, глядит яростно, расстроенно и непонимающе, опять хлопает дверью, говорит, приваливаясь к ней спиной:

— Не смей так обращаться со мной! Я не знаю, что ты сделал, но я никогда не хочу это больше чувствовать!

— Тебя никогда незаслуженно не обижали? — если бы не крайне неприятное чувство стыда, Северус, наверное, посмеялся бы. Но ему сейчас совсем не до смеха.

— Я не обижаюсь! — привычно отвечает тот — и хмурится. Потом спрашивает: — Это и есть обида?

— Что ты сейчас чувствуешь? — спрашивает Снейп. — Конкретно.

— Я хочу тебя избить, — сразу же отвечает Ойген. — Руками, безо всякой магии. И наорать… и, — он сглатывает яростные, злые слёзы, — я не знал, что ты считаешь меня подонком, — заканчивает он наконец.

— Я не считаю, — тихо отвечает Северус. — Прости. Я виноват. По-настоящему.

— Да уж, — говорит Ойген, потом снова резко бьёт по стене ладонью и говорит с болью и отвращением: — А теперь немедленно сделай со мною что-нибудь — я не хочу больше чувствовать это! Ты виноват — ты и исправляй! Давай, сейчас же!

— Боюсь, — усмехается Северус, — подобные вещи нельзя глушить чарами или зельями — только хуже будет потом… так что самым простым будет, если ты и вправду ударишь меня. От души. А потом поговорим, если захочешь.

Ойген прищуривается — и почти без размаха и вправду бьёт его, но не в лицо, как тот ожидал, а в живот — вернее, в солнечное сплетение.

И это больно, оказывается.

Пока Снейп хватает воздух ртом, пытаясь снова начать дышать — а получается это у него далеко не сразу — Ойген усаживает его на стул и говорит с почти что обычной уже интонацией:

— А ты прав. Это и вправду помогает. Но больше я ничего подобного чувствовать не желаю никогда. Не смей больше так делать. Обида, — он усмехается почти удивлённо. — Надо же… пакость какая. Тьфу, — он морщится и уже нормально, наконец, улыбается. — А ты полжизни так прожил… Северус, но это кошмар же какой-то! — восклицает он. — Это же хочется всех вокруг заавадить! — он вдруг смеётся, и Снейп с облегчением понимает, что для Ойгена всё закончилось, а сам он прощён. Теперь бы ещё самому себя простить. — Слушай, я, кажется, понял, кто, как и когда придумал это заклятье! — говорит он, придвигая себе второй стул и садясь рядом с Северусом. — Это был кто-то, кого очень сильно обидели. И ты знаешь — я его понимаю! — он снова смеётся, потом трёт лицо ладонями и смотрит с обычной в таких случаях полувесёлой-полуукоризенной улыбкой. — Ты правда решил, что я Эйва забыл? И остальных тоже?

— Я не думал об этом, — помолчав, признаётся Северус. — Наверное, если б подумал — сообразил бы, что нет. Но мне просто в голову не пришло, что…

Он запинается, в последний момент сообразив, что хочет сказать — и Мальсибер сам договаривает:

— Что мне это вообще может быть интересно? Северус, — он вздыхает с неожиданно терпеливым выражением лица. — Если я не говорю о чём-то — это вовсе не значит, что я об этом не думаю. Как и ты. И вообще все нормальные люди. Ты понимаешь? Северус, я каждый день эти двадцать лет думал о том, можно ли как-нибудь вытащить наших оттуда — я даже пытался кое-что узнавать. Но это не маггловская тюрьма и не маггловский суд, откуда запросто можно вытащить кого угодно… почти кого угодно за взятки легально — и вообще кого хочешь, если это не обязательно. Из Азкабана так не выходят…

— Знаешь, — усмехается Снейп, — я даже не припомню, когда чувствовал себя так гадко. Разве что…

— Вот только давай без покаяния! — не даёт ему договорить Ойген. — Пожалуйста. Ты виноват передо мной — вот пусть это будет твоё наказание: никакого покаяния. Ну сглупил и сглупил. Всё, забыли, — он берёт его руки в свои и сжимает. — У тебя в жизни стыда и вины уже было столько — на десять других жизней хватит. Я не желаю добавлять туда ни… в чём они измеряются?

— У них нет единиц измерения, — против воли дёргает уголком рта Северус. — Это не физические явления.

— Ну не важно. В общем, ничего добавлять не желаю. А теперь ты расскажешь мне — и во всех подробностях — что там в Британии происходит. И только попробуй сказать, что ты не в курсе! Ты там просто пропадаешь последнее время! И теперь я понимаю, почему.

— Эйва выпустят, — говорит ему Снейп. — Во всяком случае, Поттер на это рассчитывает. Уолла тоже. И Рабастана. Вот с Родольфусом хуже.

— А теперь подробности, — улыбается, поднимаясь, Ойген. — И не здесь. Я не такой специалист, как ты, в обидах, но стыд отлично лечится деятельным раскаянием — а посему ты сейчас же идёшь со мной: сначала купаться, а потом завтракать.

Они и идут: сперва купаться, а потом есть, правда, не дома, а в ресторанчике: Ойгену — редкий случай — хочется поговорить без жены и детей. Снейп рассказывает всё очень подробно: и про Поттера, и про Люциуса, и про его падение с лестницы, и про лечение… Мальсибер слушает очень серьёзно и даже почти не ест — сидит и мешает ложечкой давным-давно остывший уже чай. Потом говорит:

— Я буду там. На суде.

— Я надеюсь, не в собственном облике? — не удерживается Северус.

— Нет, конечно… не беспокойся, — он задумчиво смотрит в чашку, выпивает холодный чай и постукивает по зубам ложечкой. — Я хочу быть там, когда их отпустят. Двадцать лет без магии… представить страшно. Нужно будет забрать Эйва на какое-то время к нам. Да и всех их, я думаю. Странно как, — говорит он, кроша хлеб на скатерть, — кто мог подумать, что Рабастана отпустят легче Родольфуса… ну что с тобой? — он встряхивается, и наконец, замечает состояние собеседника. — Это же хорошая новость, Северус, — он улыбается.

— Хорошая, — кивает тот. — Ты знаешь… мне, пожалуй, досадно, что я до такой степени, оказывается, не знаю тебя. И хотя в подобную сторону ошибиться всегда приятно…

— Ну, — пожимает плечами с улыбкой Ойген, — если подумать, то тебя нельзя так уж за это винить. Откуда тебе было знать? Я ни разу не дал тебе понять что-то такое… так что я, в общем, сам виноват. И зря обижался. Хотя опыт был любопытный, — он смеётся. -Видишь, как полезно с тобою общаться: я бы, может, вообще всю жизнь так и прожил — и не узнал бы, что такое обида.

— Думаю, ты вполне обошёлся бы, — замечает Снейп — а тот снова только смеётся:

— Ну что ты, это было почти что захватывающе! Столько эмоций… и все такие мерзкие, — он смахивает на пол крошки и подзывает официанта, а когда тот подходит, велит принести белого вина и минеральной воды — любимое его сочетание. — Знаю, пить по утрам вредно, но один раз можно, а сегодня так просто нужно. Хоть вино тут наверняка и паршивое, но домой мне не хочется.

— За что пить?

— За тебя, — он тепло улыбается. — За остальное — потом, после суда: я надеюсь, что повод будет.

— Я бы тебя не простил за такое, — признаётся Снейп — Мальсибер только плечами жмёт удивлённо:

— И жить вот с этим всегда?! Ты с ума сошёл! Это же проще на метле в стену — и насмерть! Потому что на кой такая жизнь?! Нет уж, — решительно говорит он. — В жизни и так слишком много вещей, которые её портят — я для этого себя слишком люблю. И тебя, кстати, тоже, — добавляет он весело.