nordwind

#ГП #переводческое #листая_старые_страницы #длиннопост
Просматривала старые заметки lotostata — критические соображения по поводу первых двух томов: Том первый с карандашом и Второй том с карандашом
Претензии насчет сюжетных ходов, проработки сеттинга и т. п. — с ними всё понятно, и давно постановлено, что Дж.Р. — не Дж.Р.Р.
Отдельные замечания, правда, сделаны сгоряча. Например:
Очевидно, имелись в виду круглые числа. Ну, так как денежная система магов явно сложилась до 1971 года, то чтобы в этом плане от английских магглов отличиться, действительно нужно было немного выпендриться. Хотя бы заменив некруглые составные числа на некруглые простые.
Но что интересно, так это критика по деталям: она опирается на перевод «Росмэн», на фоне прочих еще довольно точный, — к слову сказать, на Фанфиксе представлен именно он.
Я сверила замечания lotostata с оригиналом, и вот кое-что из обнаруженного в ходе проверки.

В переводе выглядит так, будто «нынешняя молодежь» — это мысли Вернона (тем самым он как бы записывается в старички). Но слова «нынешняя» в оригинале нет:
Mr. Dursley couldn't bear people who dressed in funny clothes — the getups you saw on young people.
Смысл скорее сводится к тому, что консервативного Вернона раздражают люди, которые одеваются экстравагантно / странно / «не по возрасту».

Пропущено одно-единственное, но важное слово — «некоторые»:
Some of 'em came outta kinda trances. — Некоторые из них вроде как из транса вышли.

Еще один переводческий грош в копилку «угнетенного Гарри». На самом деле придаточное предложение выглядит так:
The shelves were stacked to the ceiling with books as large as paving stones bound in leather… — Полки до потолка были заставлены огромными томами в кожаных переплетах.

Да нет. Просто «cats of every color» — кошки всех мастей, ну или разномастные.

«Трона» не было: только золотой стул / кресло с высокой спинкой (a large gold chair). Сравнение — от переводчика.

Нет, взмахом палочки: «with one wave of his wand».

Отсебятина.
Harry panted, leaning against the cold wall and wiping his forehead. — Гарри тяжело дышал, прислонившись к холодной стене и вытирая лоб.

Переводчик решил сделать поживописнее. Хотя добиваться выразительности путем сгущения красок, по типу «адские муки» и «страстная любовь», — это совсем не айс.
На самом деле резко похолодало только в коридорах, где гулял сквозняк, а окна в классах дребезжали от жестоких порывов ветра. К самим аудиториям, Большому залу и гостиным претензий не было:
While the Gryffindor common room and the Great Hall had roaring fires, the drafty corridors had become icy and a bitter wind rattled the windows in the classrooms.

Вообще «shape» — это, конечно, «форма», но не только. В данном случае:
— Weird! — he said. — 'NMat a shape! This is money? — Ну и ну! Это деньги? Какие-то они странные с виду.

Ну, вот тут человек догадался. Да, речь про облезшую позолоту, конечно: «peeling, faded gold letters».

Снова автор отдувается. «Different ways of treating werewolf bites» здесь не «исцеление», а скорее «лечение» в смысле обработки ран. Чтоб жертва хоть концы не отдала.

В оригинале — не «to earn», а «to get back», т. е. не «заработать», а «вернуть». Подразумеваются 150 баллов, потерянных из-за похождения с Норбертом незадолго до конца семестра и подведения итогов. Вуд неприкрыто намекает на то, что Гарри подставил факультет, а теперь собирается умыть руки.

Он выразился все-таки повежливее:
— It's sort of secret. — Это типа секрет / У нас тут секретное дело.
В такой формулировке это скорее констатация факта, чем предложение отвалить.

Ну, «return to power» — это не только «прийти к власти», но еще и «вернуть силу».

В общем контексте явно стоило перевести «to steal food» как «полакомиться».

Очередной камень в огород АПВБД — результат полисемии: слово «funny» имеет два основных значения.
Funny, the way people's minds work, isn't it? — Не правда ли, как причудливо устроен человеческий ум?

Конечно, не бока, а зад — «his bottom».

Автор этого пояснения не делал — как и многих других. Просто переводчик настроился на семилеток. Что, впрочем, не оправдывает таких вольностей — хотя бы потому, что, в отличие от автора, он не знает, куда потом всё повернется. (Вот так и появляются Злодеусы.)

То же самое. Пояснение в скобках сделано переводчиком, но получилось так, словно сам Гарри шарил в словарях, выискивая значение фамилии. (А Малфой тогда уж скорее не Дураков, а Невернов или Вероломнов.)

Обращение «Dear Mr. Potter» стандартное, в данном случае переводится как «уважаемый»; а «We have received intelligence» — «мы получили информацию».

«Не поможешь» — тоже вставка. Молли просто хотела спихнуть это действо на эльфов, с магией или без: «Mum’s always wishing we had a house-elf to do the ironing».

Еще один подарок перевода. В тексте просто «hopefully» — «надеюсь» (что не заметит).
Но вообще-то у Роулинг персонажи (как и маггловские атеисты) тоже периодически поминают бога в составе междометных выражений: во что бы они там ни верили сейчас, язык у них с магглами общий.

— Though if his grades don’t pick up, — said Mr. Malfoy, more coldly still, — that may indeed be all he is fit for…— Хотя если его оценки не улучшатся, — еще более холодно сказал Малфой, — возможно, только на это он и способен.
Замечание по факту адресовано не Борджину, а Драко. Это видно из того, что Драко немедленно начинает оправдываться.

Beetle-black eyes flashing over his great bristling beard. — Его глаза блестели на заросшем густой бородой лице, как два черных жука.

В оригинале не «knocked», а «knocking»:
Hagrid seized Harry by the scruff of the neck and pulled him away from the witch, knocking the tray right out of her hands. — Хагрид схватил Гарри за шиворот и оттащил прочь от старой карги, [при этом] выбив из рук ведьмы поднос.
Тут вопрос возник всего-то из-за того, что обстоятельственный оборот сделан частью главного предложения, и это переместило акцент: побочный результат действия превратился в действие целенаправленное.

«Head and shoulders taller» — букв.: «на голову и плечи». По-русски так не говорят, поэтому тогда уж «на две головы» или только «возвышаясь над прохожими».

Не очень удачный подбор соответствия.
— Potter, you’ve got yourself a girlfriend! — Поттер, ты, никак, подружкой обзавелся!

Вот так и подкидывают дровишек в костерок читательского отношения.
— Muggles do know more than we give them credit for, don’t they? — Магглы изобретательнее, чем нам представляется.

Ну, раз переводчик настроился на малолеток, то его такие вещи не смущают. У Роулинг это мысли Рона, выделенные курсивом, — он представляет реакцию матери.
… said Ron, stuffing the now hissing wand into his bag. — ‘It’s your own fault your wand got snapped… ’ — …буркнул Рон, заталкивая в сумку шипящую палочку.— «Ты сам виноват, что твоя палочка сломалась…»

Фраза про «мелюзгу» принадлежит переводчику, который решил открыть нам глаза на причины бегства Гарри. Чем и навлек на него упрек в истинно снейповском духе.

Преувеличение: «through the teeming corridors» — это «пробирались между заполнившими коридор учениками».

То же самое: «the class began to leave» — «начали выходить из класса».

У автора страницы «the damp-spotted pages» — в пятнах (от влаги).

Сдвинут акцент: не вообще «попасть в лапы», а быть застигнутым за ограблением его кабинета: «let Snape catch him robbing his office».

А это уже придирка. «Позеленел от злости» — популярная идиома. Хотя в данном случае «Snape was looking murderous» — выглядел готовым на убийство / был в ярости.

Ну-у… Переводчик просто опустил эпитет, решив, что все уже запомнили цвет снейповских глаз. Как выяснилось, нет.
Но в любом случае «стальной блеск» чаще относят к серо-голубой гамме. У Роулинг — «сверкнул черными глазами» (black eyes glinted).

В тексте «to attack» — «напасть».

«Грозило» в оригинале нет — только «предпочли»:
Fred, George, and Ginny had chosen to stay at school rather than visit Bill in Egypt with Mr. and Mrs. Weasley.

Harry opened the last present. — Гарри развернул последний подарок.

…to some Muggle orphanage — …в какой-нибудь маггловский приют.

But the only thing Harry felt he was really good at was Quidditch. — Но единственным предметом, в котором Гарри чувствовал себя по-настоящему уверенно, был квиддич.
«Лежала душа» — это действительно из серии «пофиг на всё, кроме квиддича», а тут скорее трезвая самооценка: я не так хорош в остальных областях.

Да, это ляп переводчика.

Клык «делся» благодаря тому, что его вынесли в отдельное предложение. В оригинале — «But with no Hagrid visible from the castle windows, striding the grounds with Fang at his heels» — т. е. не было видно и Хагрида с его верным Клыком (по пятам).

Переводчику явно казалось, что великану-Хагриду подойдет только самая крупная порода. Но в итоге, по мере развития сюжета, это вылезло вот такой несообразностью.
Как ни забавно, у автора Фанг (Клык) — борзая (boarhound). Вообще-то термином «boarhound» описывается целая группа пород, включая не особо крупные. И хотя Хагрид едва ли держал при себе какую-нибудь мелочь, борзую с перепугу еще можно осилить.

Вот только часть тех несообразностей, которые бросились в глаза одному-единственному читателю, просмотревшему менее 14% текста (два первых тома — самые маленькие по объему). А ведь подавляющее большинство переводческих новаций вообще незаметны при чтении, потому что не сопровождаются очевидными логическими сбоями.
И сколько к этому можно добавить! Открываем первый том. Уже в 4-м абзаце:
«Мистер Дурсль что-то напевал себе под нос, завязывая самый отвратительный из своих галстуков».
Что это за эстетический изврат?
А это переводчик так тонко намекает, что дядя — плохой. В оригинале галстук — «скучный», офисный (out his most boring tie for work). То есть Вернон просто упертый консерватор.
Чуть дальше:
«Но он сидел к окну спиной и не видел пролетающих сов — подумать только, сов, летающих не ночью, когда им и положено, а средь бела дня! И это уже не говоря о том, что совы — лесные птицы, и в городах, тем более таких больших, как Лондон, не живут».
Оригинал: «He didn't see the owls swooping past in broad daylight». (Точка.)
Открываем второй том: героев застукали рядом с тушкой окоченевшей кошки, и Снейп допытывается, почему они ушли с вечеринки привидений. Он что, успел в мозгах у них покопаться? Нет, в оригинале — «the Halloween feast».
Открываем третий том. Фадж откровенничает насчет злодея-Блэка: «Схватить его могла бы только полиция маглов». Надо же, каким авторитетом маглы пользуются у министра магии! А у автора — «Hit Wizards from the Magical Law Enforcement Squad», «ударный отряд магического правопорядка».
И так далее, и тому подобное.

И вот еще что важно. Это отмечалось, в частности, в одном основательном разборе русских переводов ГП (авторства d88).
Переводчики серьезно сдвинули «фокал».
У Роулинг фокальный персонаж — Гарри. Мы почти всё видим его глазами. А в переводе возникает, как в скверном фанфике, куча «заместительных», которые дают точку зрения «со стороны».
Гарри не шизофреник, он не может воспринимать себя или другого знакомого человека как «мальчика», «гриффиндорца», «брюнета» или как-то еще. У Роулинг используются имена и местоимения. В переводе же то и дело — взгляд взрослого, со стороны и сверху вниз:
Оригинал: «Дамблдор устремил на Гарри проницательный взгляд…» → Перевод: «Дамблдор устремил на мальчика…»
Гарри, Рон и Гермиона… → Неразлучная троица…
Они вошли в кабинет Снейпа. → Незадачливые путешественники очутились в кабинете Северуса Снегга.
Он продолжал разглядывать их. → Директор школы продолжал взирать на жалких подсудимых.
Заинтересовавшись, Гарри… → Любознательный Гарри…
Гарри, Рон и Гермиона… → Наши друзья: Гарри, Рон и Гермиона…

Всё это всплывает постоянно — и всего этого в оригинале просто НЕТ. А смена точки зрения — очень небезобидная вещь. Между героем и нами переводчик помещает некоего авторитетного повествователя, с одинаково снисходительным отношением и к персонажам, и к читателю. Последний по умолчанию тоже предполагается ребенком, причем маленьким. И ему втолковывают, разжевывают, жирно подчеркивают…
Именно точку зрения этого посредника с его субъективным отношением, которое исподволь, но активно навязывается, текст и начинает выражать. Так возникают смысловые деформации, наподобие приведенных выше, и отсебятина на ровном месте.
Например, в оригинале — «Ron groaned». В переводе:
«Рон застонал — видимо, несмотря на все свои сомнения, он верил, что попадет туда же, где были его братья, а учиться вместе с настырной и всезнающей Гермионой ему явно не хотелось».
Ведь по контексту непонятно, чего это он застонал! Книга же для дошколят, нет?
Или вообще замечательное: «Комиссия по учету маггловских выродков». У автора никаких «выродков» НЕТ. Это всё те же «muggle-born» — магглорожденные. Но вдруг читатель не поймет, что эта комиссия — плохая!

Есть и другие ляпы. Совы, например, живут в каком-то «домике» (снова плод фантазии). Не раз говорилось про сову, которую зовут в честь святой Хедвиги — Hedwig, а не Headwig, что вызвало ошибочную ассоциацию с париком: парик → букли.
«Swish and flick» — «Кисть вращается легко, и резко, и со свистом».
Эй, кто умеет рукой вращать, чтоб со свистом?
Люциус Малфой «звонит» (called) в Хогвартс; Локхарт тоже получает «срочный звонок» (а не «вызов»). Частая невнимательность в любительских переводах.
Флёр называет Гарри «пти гарсон», и Гарри возмущается. Он чуток знает по-французски? Нет, это тоже дар перевода. В оригинале Флёр всё говорит по-английски.
Сцена в «Норе» Уизли:
— Крути меня! Крути! — верещало что-то, слегка напоминавшее человека.
Мазохист? На самом деле:
“Gerroff me! Gerroff me!” squealed the gnome. — Отстань от меня! — верещал гном.
Волдеморт на кладбище:
— У вас не останется ни малейшего сомнения, кто из нас двоих сильнее. — Чуть-чуть сильнее, Нагайна, — шепнул он змее.
То есть сообщает своей змее, что лишь немного сильнее подростка. Тут неверно понято выражение «just a little longer». Лорд предлагает Нагини «немного подождать», пока можно будет скушать поверженного Гарри.
Еще пример: некоторые изменения, возникшие в образе Рона.
Рон сочувственно улыбнулся: — Даже жалко его <Филча>, правда.
Это Филча-то Рону жалко?! На самом деле:
Ron gave a satisfied smile. ‘He’s bitter.’ — Рон довольно улыбнулся: — Он завидует.
Рон смотрит на свою усталую сову:
— Бедняжка!
Какой сентиментальный Рон, оказывается. В оригинале:
— Pathetic! — Бедолага! / Жалкое зрелище!
И — кто бы мог подумать — его беспокоят школьные правила:
— Ты когда-нибудь еще видел план действий, в котором было бы сразу столько нарушений школьных правил?
Оригинал:
— Have you ever heard of a plan where so many things could go wrong? — Ты когда-нибудь слышал о плане, где столько всего может пойти не так (= о таком ненадежном плане)?
А вот Рон после сессии:
— До объявления результатов экзаменов у нас еще целая неделя.
На самом деле:
— We’ve got a week before we find out how badly we’ve done, there’s no need to worry yet. — У нас есть неделя, прежде чем узнаем, что всё завалили, а пока — гуляем.
Ну и куда пропала шутка, а заодно и часть харизмы?
Все искажения сами по себе незначительны. Но они накапливаются, и мало-помалу читательский взгляд на героев сдвигается, сдвигается…
А ведь это еще наиболее адекватный перевод из имеющихся…

Некоторые примеры ляпов Спивак, приведенные у d88:
Рукоятка метлы выполнена «из отборного пепла» (вместо ясеня — ash); Дамблдор носит не наушники, а пинетки; хлопушки (cracker) превратились в крекеры, секундант — во «второй номер», игрушка йо-йо — в «укокошные уй-йяшки»…
Фокал тут скачет еще сильнее, чем у «Росмэн». Гарри то и дело оказывается объектом чьего-то стороннего взгляда: то он «племянник», то «хозяин совы», то «друг Рона», то «больной», то и вовсе «маленький колдун»…
Но самое убийственное — бесконечные инфантильные хохмочки, которые придуманы под предлогом «надо объяснить читателю» и «надо читателя повеселить».
Конечно, кого-то это веселит (а кого-то — раздражает), но… Роулинг хохмочек особо не планировала — в таком количестве так уж точно. Сюжет становится все более серьезным и даже трагичным, а текст продолжает игриво приплясывать и сюсюкать. Хотя это нравится поклонникам Спивак, однако едва ли такие вольности с переводимым текстом могут порадовать какого бы то ни было автора.
Тыквеченьки, хохмазин, хахачары, совяльня, важнокадабра, ГрандУлет, колдульон, сменобраз (боггарт!), гладкокладкеровское прилизелье, «Малолетстон юнайтед»… И это всё там, где у Роулинг — обычные тыквенные пирожки, магазин приколов, веселящие чары и т. д.
А «Махаон» именно спиваковский перевод взял за основу — хотя к этому времени сага вышла уже полностью и все смысловые акценты в ней прояснились. (До этого многие переводческие ошибки можно было оправдать движением вслепую: например, перед выходом заключительного тома он анонсировался у нас как «ГП и Роковой День всех святых» — ну так кто ж знал, о чем там будет!)
«Махаон» убрал кое-что, вроде Длиннопоппа и мадам Жукпук, «буфет под лестницей» все-таки превратился в чулан, — зато еще больше добавил собственных «находок», типа Прельстины Солоуэй, Стэна Самосвальта или Ах Айдамастера. А второе имя бедняги Рона — не Билиус, а Вредни. Почему? Да так просто.
Шляпа-Распредельница, мракёр (делюминатор), шкаф-исчезант, злокозявистое заклятие (Летучемышиный сглаз), Миротварево, ряборылица, Паскуд-пламень (Адскоe пламя), шокоГадушки (бывшие спиваковские шоколадушки — вот уж поправили так поправили!)
Плюс — чего не сделаешь ради «оживления» — «Махаон» насыпал от себя кучу просторечий и жаргонизмов: глазеть, зыркать, цапнуть, шваркнуть, сверзиться, долдонить, шнырять, могёшь, сбрендивший, дeбильный, дурка, дурындас, кретин, сволочь, чокнутая бабка (это о Фигг — и добрый же мальчик Гарри!) и т. п.
Вишенка на торте: они смешаны с архаизмами. Что еще больше усиливает разрыв между речью персонажей и невесть откуда взявшегося внешнего повествователя. Впрочем, подростки в этом переводе тоже иногда употребляют словечки — словно прямиком из русской классики: батюшки, ну-с, дружок, милуешься, напраслина, превзошла самоё себя, вот те на….
А Мародеры здесь и вовсе называют себя Каверзниками! Слово, которое ощущалось как архаичное уже в XIX веке.
О вкусах не спорят — речь не о вкусах, а о правах автора. Сами по себе все эти слова вполне допустимы, но когда они появляются там, где у Роулинг — лексически нейтральная литературная норма, то искажают образы или вообще делают их неправдоподобными.
Еще один из многих примеров «усовершенствований», произведенных «Махаоном»: Люциус в магазине Борджина выражал надежду, что его сын способен на большее, чем стать вором или грабителем. А в новой версии:
— Надеюсь, мой сын станет не просто вором или грабителем.
«Не просто»?! Страшно подумать…
Причем, так как Спивак переводила с американского издания, в переводе осталась еще и отсебятина американцев. Например, у Роулинг в главе про распределение Дин Томас вообще не упоминается. Но в американской версии его туда добавили, чтоб был чернокожий персонаж:
«Томас Дин, чернокожий мальчик еще выше Рона, сел за стол Гриффиндора».
И одно из любимых слов — «злой». Злой колдун. Типичный персонаж детской сказки, прямо Карабас-Барабас. Там, где у Роулинг куда более серьезные «темные маги» и «темная магия». Слова с разных стилистических уровней.
Вот так с помощью чисто языковых средств и переводческой отсебятины довольно серьезная книга превращается… превращается… в элегантные шорты
***
Доп.: интересные статьи:
ГП и трудности перевода
ГП: какой перевод лучше?
Как понять, о чем говорит Хагрид

#русский_язык #история #длиннопост
С Днем славянской письменности! Сегодня #книги будут специфические.
Существуют выпуски серии «для чайников», которые обещают ознакомить читателя с теорией музыки, с искусством разведения йоркширских терьеров, с секретами оригами…
Только на Фанфиксе! Старославянский для чайников: почувствуй себя знатоком за 20 минут! Или даже за 15 — если вы схватываете на лету.

Вузовские учебники старославянского языка и исторической грамматики — не менее духоподъемное чтение, чем сопромат. Не верите — откройте и полистайте: в первых главах для разминки излагаются веселые похождения Форджей небезызвестных Кирилла и Мефодия — а вот дальше начинается настоящий пир духа.
И все же усердным трудом оттуда можно выкопать несколько более или менее поддающихся адаптации жемчужин — сакральное знание о том, какие следы старославянского языка сохранились в современной речи и какие причины вызвали к жизни некоторые причуды великого и могучего.
Например, отчего сбежали беглые гласные? Почему у нас глаголы в прошедшем времени имеют категорию рода, но не лица («я, ты, он(а) жил(а)»), а глаголы настоящего и будущего времени — наоборот, категорию лица, но не рода («я живу, ты живешь, он(а) живет»)? Почему так странно склоняется местоимение ОН? И так далее.

Предуведомление насчет терминов, которое можно опустить.
Если вы (вполне логично) предполагаете, что старославянским называется тот язык, на котором говорили наши с вами далекие предки, — гоните эту мысль от себя.
Во-первых, он по своему строю и составу относится не к восточнославянским, а к южнославянским языкам.
А во-вторых, на нем, собственно, ВООБЩЕ никто никогда не говорил. Он был разработан вышеупомянутыми Кириллом и Мефодием — на основе родного для них южносолунского диалекта древнеболгарского языка — в качестве письменного литературного языка славянских народов. Как бы такое письменное эсперанто.
В такой роли старославянский и функционировал в X–XI вв., причем в конце этого периода из него сформировался церковнославянский — язык православного богослужения, используемый и по сию пору в двух изводах: старомосковский (старообрядцы) и синодальный (патриаршая церковь).
Что же до устной речи, то предки наши в дописьменную эпоху (до VII в.) говорили на языке, который принято называть праславянским, а устный язык более позднего времени (до XV в., т. е. до начала разделения русского, белорусского и украинского) называется древнерусским. Но из старо- и церковнославянского кое-что потихоньку просочилось в живую устную речь.

И вот теперь об этом. (Информация «в нарезку», можно выбирать отдельными ломтиками.)
***
Часто жалуются, что орфографические нормы не поспевают за живым языком. Хотя все в курсе, как российские школьники в свое время маялись с буквой Ѣ (ять).
Ять отменили только в 1918 году, а восприниматься на слух он перестал уже во второй половине XVIII века, когда его произношение в русском языке полностью совпало с Е. Ждать этой реформы пришлось без малого 200 лет.
Но если вы думаете, что древнерусским школярам жилось проще...
Давным-давно в праславянском языке были носовые гласные — «юсы»: Е с носовым призвуком — Ѧ, «юс малый», и О с носовым призвуком — Ѫ, «юс большой» (оба юса имели еще и йотированные формы: Ѩ и Ѭ ).
Сегодня носовые гласные из всех славянских языков остались только в польском и кашубском. А из русского произношения они исчезли вскоре после создания кириллицы — уже к Х–XI вв. Между тем на письме юсы сохранились до XVII (Ѫ) и XVIII (Ѧ) века. Иными словами, в этом случае орфографической реформы пришлось ждать 700 лет!
А у болгар Ѫ просуществовал и вовсе до 1945 года, после чего был заменен — в основном на Ъ.
В современном языке память о юсах сохранилась в таких чередованиях, как звУк / звОНок, селО / селЕНие, памЯть / помИНать, времЯ / времЕНи, обнЯть / обнИМать и т. д. В определенных позициях юс здесь прояснился в гласный + четкий носовой согласный.
И тут стоит сказать доброе слово в защиту орфографических ошибок! Как можно установить, когда именно носовые гласные исчезли из русской речи? Благодаря чему вообще лингвисты могут сегодня составить карту диалектов эпохи средневековья?
Да благодаря ошибкам писцов, конечно! Они безбожно путали Ѫ с У, а Ѧ с ИА (Я). Именно в эти гласные «юсы» в итоге и перешли (кстати, даже само начертание буквы Я восходит к Ѧ). Так что и от малограмотности бывает польза. Откуда бы мы еще узнали, как звучала живая речь сотни лет назад?
***
Нынешние «немые» Ь и Ъ русского языка когда-то были полноценными гласными звуками, только редуцированными («сверхкраткими»). Ь (ерь) был очень коротеньким Е, а Ъ (ер) — таким же коротеньким О (болгарский Ъ тоже как бы намекает).
Но в XII–XIII вв. случилось
— КАПИТАЛЬНОЕ
— — ФОНЕТИЧЕСКОЕ
— — — ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ
под драматичным названием «падение редуцированных». В сильной (ударной) позиции эти звуки совпали с полными О и Е, а в слабой, безударной — просто-напросто растаяли, тем не менее — увы, увы! — тоже надолго еще застряв в орфографии.
Это одна из нескольких причин появления всем известных по школе «беглых гласных»: «сон / сна», «день / дня» и т. п. Когда-то это были СЪНЪ и ДЬНЬ. В тех словоформах, где Ъ и Ь оказывались под ударением, они перешли соответственно в О и Е, а в безударных позициях попросту сбежали из произношения, на какое-то время оставшись на письме. В других слабых позициях Ъ и Ь еще ранее истаяли полностью: МъНОГО, КъНИГА, БРЬВьНО, СЛЪНьЦЕ и т. д.
Реформа 1918 года сохранила их только как показатели мягкости / твердости предшествующих согласных.
***
В большинстве случаев, когда мы наблюдаем чередование согласных в корне, это пары К/Ч, Г/Ж и Х/Ш. Например: веК/веЧный, друГ/друЖина, дыХнуть/дыШать и т. п.
Эта фигня называется первой палатализацией: К, Г и Х перешли в шипящие перед гласными переднего ряда И, Е, Ь и Ѣ (не ищите их слишком усердно: сейчас на месте этих гласных нередко уже другие звуки).
Была и вторая палатализация — переход этих же звуков в свистящие Ц, З и С перед гласными переднего ряда, произошедшими из дифтонгов, например: друГ/друЗья. Но в современном русском языке они сохранились в основном в составе церковнославянских формул типа: «темна вода во облаЦех» (облако), «на воздуСях» (воздух), «почить в БоЗе» (Бог), «в руЦе Божией» (рука), «притча во языЦех» (языки), «его же и монаСи приемлют» (монахи; старинная надпись на сосудах с вином) и т. п.
Все эти затейливые процессы провоцировались влиянием универсального закона слогового сингармонизма (упрощенно — стремления соседствующих звуков к артикуляционному уподоблению).
Были также третья и четвертая палатализации, но о них умолчу. Не благодарите.
***
Как известно, числа в старославянском языке записывались буквами с титлами над ними. Девятью буквами (от АЗ до ФИТА) обозначались единицы, девятью — десятки (от И до ЧЕРВЬ) и еще девятью — сотни (от РЦЫ до ЦЫ). Для тысяч брались опять буквы-единицы, но со специальным значком.
Как и в современной системе числовых обозначений, десятки стояли перед единицами, сотни — перед десятками, и т. д. Но числа второго десятка составляли исключение: там десятки располагались после единиц. Этот порядок сохранился в современных названиях чисел: 21 — «двадцать один», т. е. 20 + 1; но 11 — не «десять один» (10 + 1), а «одиннадцать», т. е. 1 + 10 (дцать), один-на-дцать. То же самое — двенадцать, тринадцать… и так до девятнадцати. (Дальше уже начинаются так называемые «составные имена числительные», образование которых происходит на основе умножения и сложения.)
В англо-германских языках, как правило, аналогичная картина.
***
Тем, кто учит русский с нуля, можно посочувствовать. А вот вы когда-нибудь вообще замечали, что сочетания «числительное + существительное» в именительном падеже, начиная с 5, согласовываются по другой модели?
Например:
Один кувшин, тарелка, блюдце;
два / три / четыре кувшинА, тарелкИ, блюдцА;
но:
пять / шесть / семь (и т. д.) кувшинОВ, тарелОК, блюдЕЦ…
Причина в том, что в древнерусском языке числительные не выделялись как самостоятельная часть речи. Группа от 1 до 4 грамматически сближалась с прилагательными и согласовывалась с нужными существительными в роде, числе и падеже. А группа от 5 до 10 выступала в качестве существительных — и связывалась с другими существительными посредством управления.
После ряда дальнейших трансформаций мы получили современные, но по-прежнему отличающиеся формы согласования — рудимент древней системы частей речи.
***
В отдельных словах законсервировались следы угасавшей с XIII века категории двойственного числа. Так, наречие «воочию» произошло от местного падежа двойственного числа «очи» с предлогом ВЪ.
До революции просуществовала женская форма 3-го лица множественного / двойственного числа ОНѢ. У Пушкина: «…И при лунѣ / Обнявшись, плакали онѣ».
Ряд слов, обозначавших парные предметы, сохранился именно в формах двойственного числа: рога́, глаза́, берега́, рукава́, бока́ (во мн. числе эти слова имели окончание –И), а также пле́чи, коле́ни, у́ши, о́чи (во мн. числе тут было –А или –Ѣ). (Маленькие дети иногда пытаются говорить «ро́гИ» или «гла́зЫ».)
Что касается «плечей» и «коленей», то здесь вытесненное множественное число осталось нам на память в поэтических цитатах: «Умыть лицо, плеча́ и грудь», «Упал без чувств он на коле́на» и т. д.
***
Современное числительное двеСТИ отличается окончанием от числительных триСТА и четыреСТА потому, что 200 склонялось по двойственному числу, а 300 и 400 — по множественному.
Остальные сотни — пятьСОТ, шестьСОТ и т. д. — представляют собой остаток родительного падежа мн. ч.: пять (чего?) сотен и т. д.
Например, ПОЛТОРАСТА — это пол(овина) (в)тора (чего?) ста.
Исконные формы числительных 40 и 90 — ЧЕТЫРЕДЕСѦТЪ и ДЕВѦТЬДЕСѦТЪ — были вытеснены. Слово «сорок» — существительное, обозначавшее рубаху (сохранилось слово «сорочка»). В один «сорок» можно было увязать 40 шкурок соболей, на полную шубу; название предмета было перенесено на число. Насчет «девяноста» существует несколько гипотез, но единого мнения нет.
***
Не все гласные в древнерусском языке могли стоять в начале слова: перед начальным А постепенно развился J, и старославянские слова типа АГНЬЦЬ, АВИТИ, АГОДА, АЗЪ и т. п. превратились в современные ЯГНЕНОК, ЯВИТЬ, ЯГОДА, Я… (И что-то прямо символическое чудится в том, что АЗ был первой буквой алфавита, а стал последней.)
Отсюда следует, что все русские слова, начинающиеся с А (за исключением АВОСЬ, АЙ, АХ и их производных), являются не исконно русскими, а заимствованными. В чем, в общем-то, нетрудно убедиться, заглянув в любой словарь. Немногие кажущиеся исключения, типа АД или АЛКАТЬ, на самом деле тоже заимствованы — из церковнославянского языка.
***
Не была свойственна славянским языкам также фонема Ф, и славянские книжники использовали ее, опять же, только в заимствованных (греческих) словах. Исконно русскими словами являются только звукоподражания ФЫРКАТЬ и ФУКАТЬ. Остальные русские слова с буквой Ф так или иначе заимствованы из разных языков.
В некоторых говорах и до сего дня встречается произношение с заменой Ф на Х(В): ХВЁДОР, ХВАРТУК, ХВАКТ и т. п.
***
Слова с корневыми сочетаниями –ЛЕ, –ЛА, –РЕ и –РА — старославянского происхождения. От сохранившихся русских эквивалентов они обычно отличаются более «торжественной» сферой употребления (град/город, брег/берег, глас/голос), но иногда расходятся и по значению (прах/порох, глава/голова, страна/сторона, власть/волость, хранить/хоронить и т. д.)
В словах с полногласными сочетаниями –ОЛО, –ОЛО, –ЕРЕ и –ОРО еще сохранились следы древнего (праславянского периода, т. е. до нашей эры) интонационного ударения — повышения или понижения голоса. Там, где интонация была восходящей, ударение падает на второй гласный: воро́на, вперёд, боло́то. Там, где она была нисходящей, — на первый: го́род, во́рон, бе́рег, го́лод.
***
Остатки звательного падежа («брате», «сестро», «жено» и т. п.) сохранились в цитатах («Чего тебе надобно, старче?»), а также в обращениях (отче, друже) и в произошедших от них междометных выражениях («боже мой», «господи»).
***
Грамматическим признаком категории одушевленности исторически является совпадение формы родительного падежа с формой винительного: нет князя / вижу князя; нет коня / вижу коня. Но с одной оговоркой, а именно: это наблюдается только у одушевленных существительных мужского рода.
А вот существительные женского и среднего рода склоняются как неодушевленные — падежные формы у них разные! Ср.: нет сестры / вижу сестру; нет лошади / вижу лошадь — и та же картина у неодушевленных (любого рода): леса / лес; избы / избу.
Женщины (и даже, как видим, живые существа, грамматически относившиеся к женскому роду) подвергались этой возмутительной языковой дискриминации потому, что женщина в общественных условиях раннего средневековья не могла считаться полноценным деятелем. И язык сохранил это свидетельство неравенства в правах.
Слово «мужчина» кажется исключением, т. к. тоже имеет разные формы родительного и винительного. Но дело в том, что оно появилось примерно в XV веке изначально как собирательное существительное (по аналогии со словами типа «община») и склонялось, естественно, тоже как неодушевленное — в отличие от слова «муж», обозначавшего мужчину в современном смысле. И только в XVIII веке слово «мужчина» обрело нынешнее значение, вытеснив «мужа», который стал обозначать семейный статус (за исключением выражений типа «государственные мужи», «ученые мужи» и пр.). А склонение так и осталось прежним.
***
Сохранившиеся в нашем языке обороты типа: «хотел было», «собрался было», «решил было» и т. п. являются рудиментами плюсквамперфекта (да-да, у нас было не только предпрошедшее время, но даже и предбудущее — а еще был имперфект, перфект, аорист простой и сигматический, супин — и т. д., и т. п.), который образовывался путем сочетания глагола БЫТИ в форме имперфекта и причастия прошедшего времени на –Л: «азъ есмь бѣхъ (или: былъ) сделалъ».
Например, отец блудного сына в Евангелии объявляет, что его сын «изгыблъ бѣ и обрѣте ся», т. е. сначала чуть было не погиб, а потом нашелся.
Значение этих форм связывалось с действием, которое в прошлом предшествовало другому действию — чаще то, что должно было совершиться, но по каким-то причинам осталось нереализованным. Отсюда же ведет свое происхождение и частица БЫ (было).
Тот же остаток плюсквамперфекта — в сказочном зачине «жили-были» — т. е. жили когда-то очень давно, перед началом действия сказки.
Эта форма задержалась в некоторых говорах — и до сих пор отражает семантику давно совершившегося действия, результаты которого сохранились в настоящем: «Этот дом от сестры достался. Она и сама здесь была жила».
***
В русском литературном языке еще жива форма со значением давнопрошедшего времени, близкая к плюсквамперфекту: это бесприставочные глаголы с суффиксом –ИВА, –ЫВА. Например: «Здесь барин СИЖИВАЛ один, / Здесь с ним ОБЕДЫВАЛ зимою / Покойный Ленский, наш сосед…». (Такие же глаголы с приставками имеют уже другое значение — повторяющегося действия: посиживал, посматривал, похаживал и т. п.)
А вот поговорка «Одним махом семерых побивахом» сохранила форму аориста (1-е лицо мн. ч.) — «побили». И междометие «чу» когда-то было аористом 2-го лица ед. ч. от глагола «чути» — «слышать».
Имперфект (всевозможные БЯХУ и т. д.) исчез бесследно. Он обозначал многосоставное действие, длительно совершавшееся (и иногда повторявшееся) в прошлом; сегодня это место занимают глаголы несовершенного вида прошедшего времени: ЖЕЛААШЕ → желал, ѢДѢАХѪ → ел, ДАѢАШЕ → давал, и т. п.
А от перфекта нам осталось наше нынешнее прошедшее время — после того как он утратил глагол-связку (есмь, еси, есть, есмъ, есте, суть). По этой причине в прошедшем времени — в отличие от настоящего и будущего — не распознается лицо (я, ты, он сделал): эта грамматическая функция пропала вместе со связкой. Прошедшее время в русском языке — это бывшее причастие, поэтому оно и изменяется, как причастие: только по числам и (в ед. числе) по родам.
В речи иногда используется только связка «суть», но сегодня говорящий обычно не учитывает (или даже не подозревает), что она обозначает исключительно 3-е лицо мн. числа.
Например: «Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения» (А.С.Пушкин). Здесь связка употребляется в правильной форме, так как относится к нескольким объектам. А вот герой В.Я.Шишкова, который говорит: «Ты суть ветвь от древа нашего казацкого, праведная дщерь роду нашего», — уже допускает ошибку: следовало сказать: «ты еси» (ср.: «иже еси на небеси».)
***
Частицы «вишь» и «ишь» являются остатком старославянского повелительного наклонения от ВИДѢТИ. У Пушкина: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли…»
Для выражения повеления, относящегося к 3-му лицу /лицам, использовалась форма простого будущего времени с частицей ДА: «да придутъ» (пусть они придут). В современном языке она сохранилась в устойчивых сочетаниях типа «да здравствует», «да будет так» и т. п.
***
Формы действительных причастий настоящего времени (с суффиксами –УЩ, –ЮЩ, –АЩ и –ЯЩ) были заимствованы древнерусским языком из старославянского. Это чувствуется и сегодня: такие причастия активно используются в письменном стиле речи, но в разговоре, особенно при злоупотреблении ими, отчетливо ощущаются как «книжные».
Обратите внимание: в художественной литературе эти причастия естественно выглядят в речи автора (описание, рассуждение и повествование) и вообще в письменной речи, особенно официальной; но если они попадаются в устной речи персонажей, то создают яркую языковую характеристику: «говорит как пишет». Это следует учитывать также при переводах. Стиль речи, изобилуЮЩий такими царапаЮЩими слух причастиями, может быть органичным, например, для Гермионы, но никак не для Рона.
***
Более сложные случаи… для тех, кто чувствует в себе силы продолжать.
Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему личные местоимения (и не только в русском языке) так странно склоняются? Формы косвенных падежей образованы не от именительного, а явно от какого-то другого слова (такой тип склонения называется супплетивным).
Посмотрим на примере местоимения ОН, и начать придется немножко издалека.
На заметку поклонникам стилизации «под древнеславянщину»: если лицо или предмет, на который указывалось в тексте, был близок к говорящему, для указания на него обычно использовались формы местоимения СЬ: «Сей есть Иисусъ пророкъ…»
Если лицо или предмет были близки к собеседнику или одному из действующих лиц, то в ход шло местоимение ТЪ (тот): «И осквѣрнися требами земля Русская и холмъ тъ».
Но личного местоимения 3-го лица в древнюю эпоху не существовало. Если лицо или предмет не были близки ни к одному из собеседников, использовалось указательное местоимение И, которое склонялось по обычной модели: кого? — И-ЕГО; кому? — И-ЕМУ… Две первые гласные слились в одну йотированную → ЕГО, ЕМУ и т. д.
Со временем в этой же функции стало появляться и другое указательное местоимение — ОНЪ (ОНОГО, ОНОМУ): «Оному же рекшу: Даждь сему мѣсто».
(В роли личного данное местоимение отличалось от указательного ударением в женском и среднем роде: ср. личное ОНА́, ОНО́ — и указательное О́НА(Я), О́НО(Е). Последнее сохранилось в формуле «во время о́но» — т. е. «во время, не близкое к нашему».)
Со временем эти две формы объединились: ОН присвоило косвенные падежи исчезнувшего И — ЕГО, ЕМУ и т. д., — а собственные формы склонения ОН стали принадлежностью архаизованных стилизаций со значением «(э)тот»:
«С оным скиптром пошел к кораблям аргивян меднобронных…»
«Вследствие оного прошения моего, что от меня, дворянина Ивана Никифорова сына Довгочхуна, к тому имело быть…»
Вот так мы и получили «странное» супплетивное склонение местоимения ОН. Парадоксально, но факт: корень его в косвенных падежах растворился без следа, а место корня заняли голые флексии мягкого склонения прилагательных — типа вечерний, хороший, вещий, горячий, осенний, волчий и пр. Это легко увидеть, просклоняв любое такое прилагательное: синЕГО, синЕМУ, синИМ и т. п.
***
Это же древнее указательное местоимение И приросло к окончанию форм прилагательных там, где требовалось указать на известный признак предмета (нечто похожее по функции на артикль). В связке с родовыми окончаниями после йотации получились современные флексии полных прилагательных, так наз. «членные формы»:
НОВЪ+И → НОВЫЙ, НОВА+ИА → НОВАЯ, НОВО+ИЕ → НОВОЕ и т. п.
Более старые «именные формы» могли выступать в роли определения — и, соответственно, склонялись, но сегодня их косвенные падежи сохранились только в застывших оборотах типа «по белу свету» или «от мала до велика». А так они остались исключительно в функции составной части именного сказуемого, где сообщают о предмете нечто новое.
Ср.: «эти счастливые люди» (1) — «эти люди [суть] счастливы» (2).
Так мы обзавелись полными и краткими формами прилагательных.
***
Формы НЕГО, НЕМУ, НИМ и т. п. (с начальным Н) получились из предшествующего предлога: давным-давно эти предлоги выглядели как ВЪН, СЪН и КЪН. Со временем (под действием т. наз. «закона открытого слога», но это отдельная заунывная песня) средний гласный Ъ (редуцированный) растаял, предлоги превратились в наши однобуквенные В, С и К, а оставшееся «беспризорным» Н приросло к начальной йотированной гласной следующего за ним местоимения.
По тем же фонологическим причинам получились, например, слова ВНУШИТЬ (ВЪН + ОУШИТИ, от «уши») или ВНУТРЬ (ВЪН + ѪТРЬ; отсюда же — «утроба»). То есть нечто помещается в ухо или в утробу.
***
Для старославянского языка характерны конструкции с двойными падежами. Они использовались при глаголах, указывавших на переход предмета или лица в иное состояние. Слово, указывавшее на это состояние, согласовывалось в падеже со словом, обозначавшим данное лицо или предмет. Существовали конструкции с двойным винительным, родительным и дательным. В целом же в современном русском языке этим конструкциям соответствует творительный падеж.
Остатки их мы встречаем в былинных формулах, типа:
«Направо (ЕМУ) ѣхати — ЖЕНАТУ быти» (двойной дательный; совр. — «быть женатым»).
Двойной винительный: «СЫНА моего примите собѣ КНЯЗЯ» (совр. — «князем»).
Двойной родительный: «Не видѣша ЕГО МЬРТВА» (совр. — «мертвым).
Далекое эхо двойных падежей еще слышится сегодня в живой речи: можно сказать: «Я не знал его холостым», а можно — «я не знал ЕГО ХОЛОСТОГО».
***
До самого XIX века дожил, хотя уже в форме архаической стилизации (нередко иронической), очень распространенный в древности «дательный самостоятельный».
Это причастный оборот, характеризовавший условия совершения действия, к которому примыкал. С ним согласовывалось дополнение в дательном падеже.
«Не ИМѪШТУ же ЕМУ чесо взъдати повелѣ господь его да продадѧтъ и». «Имущу» и «ему» стоят в дательном падеже. На современный русский язык оборот переводится обстоятельственным придаточным предложением: «Так как ему нечем было заплатить, хозяин приказал, чтобы его продали».
У Н.С.Лескова в «Архиерейских объездах» герой пишет: «Еще СУЩУ МИ на одре, утром получен с почты пакет…» — т. е. «еще когда я пребывал (существовал) на одре (в постели)». «Сущу» и «ми» тоже оба стоят в дательном падеже.
***
Вниманию писателей: синтаксическая особенность старославянского (и церковнославянского) языка, наиболее легко поддающаяся стилизации, — дефицит формально выраженных подлежащих. Грамматически неполные предложения просто нанизываются друг на друга. Здесь используется, во-первых, принцип очевидности подлежащего из контекста, а во-вторых — наличие в языке грамматических форм глагола (лицо и число), способных указывать на субъект действия.
Пример из Евангелия на церковнославянском, с современной орфографией. В этой уголовной истории, содержащей 15 простых предложений, всего 6 формально выраженных подлежащих (выделены капсом):
Отсутствие личного местоимения в функции подлежащего, если оно имеет только грамматическое значение, сохранилось и в современном русском языке, например:
Не вѣмъ чьто глаголеши — (Я) не знаю, о чем (ты) говоришь.
Так как формы глаголов однозначно указывают на говорящего и его собеседника, местоимения здесь не обязательны. Но они появляется там, где старые грамматические формы исчезли. Например:
Колицѣмъ длъжьнъ еси господину своему? — Сколько (ты) должен своему хозяину?
Глагол-связка ЕСИ, указывающая на 2-е лицо, исчезла из языка, и поэтому теперь требуется уточнение, кто именно должен: собеседник или кто-то другой.
Тут все вспомнили бессмертное: «Ох ты, гой еси, добрый молодец!» ГОИТЬ — «жить, здравствовать», пожелание здоровья.
Что касается второго в процитированном выше тексте подлежащего — ИЖЕ — то это загадочное словечко в современном русском языке сохранилось только в словах молитв («иже еси» и т. д.) и в сочетании «и иже с ним(и)». Раньше это было чрезвычайно распространенное относительное местоимение мужского рода, составленное из местоимения И («он») и частицы ЖЕ. В итоге получаем «он же», в современном переводе — «который». Склонялось это слово самым обычным образом: (и)егоже, имуже, имже… В женском роде было ИАЖЕ / ЯЖЕ (еаже, ейже, юже, еюже, нейже), а в среднем — ЕЖЕ.
Например, в Евангелии:
Онъ же нача ротитися и клятися, яко не вѣмъ Человѣка Сего, ЕГОЖЕ вы глаголете. — Он же начал клясться и божиться: не знаю Человека Сего, о Котором вы говорите (досл: его же вы говорите).
Идѣта въ весь, ѢЖЕ естъ прѣмо вама. — Идите в деревню, которая (досл.: она же) прямо перед вами.
И шуточное: «Блажен муж, иже / Сидит к каше ближе!»
***
Г.А.Хабургаев. Старославянский язык. М., 1986.
В.В.Иванов. Историческая грамматика русского языка. М., 1990.

#писательство #длиннопост
О финалах — было, о заглавиях — было… Сегодня — о зачинах.
Неудачно начать — это споткнуться на старте.
Считается, что топ неудачных зачинов возглавляет фраза: «Стояла темная ненастная ночь…». Это одно из самых известных вступлений в литературе, и написал его Э.Бульвер-Литтон: роман «Пол Клиффорд» (1830). Но тогда эти строки выглядели вполне свежо:
«Стояла темная ненастная ночь; дождь лил, словно из ведра, и изредка его прерывали свирепые порывы ветра, которые проносились по улицам, гремели по крышам и яростно задували еле теплящиеся огни ламп, с трудом пробивающиеся сквозь тьму».
Не прошло и ста лет, как пейзажный зачин превратился в штамп, над которым потешался Чехов: «…крепчал мороз, и заходившее солнце освещало своими холодными лучами снежную равнину и путника, одиноко шедшего по дороге».
К 2014 году Д. Стил (даже без помощи нейросетки) написала 92 романа. 42 из них начинались с описания погоды.
Это не значит, что такого зачина следует избегать. Но сначала стоит подумать: то ли это начало, которое для вашей истории будет самым подходящим и не обманет ожидания читателей.

Как начинаются истории известных авторов (и фикрайтеров не забудем)? Вот примеры, которые могут послужить для вдохновения.

ОПИСАНИЕ. Самый традиционный вариант, который начинает осторожно, издалека. Иногда только маленькая деталька, своего рода цветовое пятно на картине, служит обещанием и предвестием… чего-то. Можете сами определить, какая это деталь в каждом конкретном случае.
Летний вечер, сумерки.
Торговый центр американского города, где не менее четырехсот тысяч жителей, высокие здания, стены... Когда-нибудь, пожалуй, станет казаться невероятным, что существовали такие города.
(Т.Драйзер. Американская трагедия)

Серое приземистое здание всего лишь в тридцать четыре этажа. Над главным входом надпись «ЦЕНТРАЛЬНО-ЛОНДОНСКИЙ ИНКУБАТОРИЙ И ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР», и на геральдическом щите девиз Мирового Государства: «ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ».
(О.Хаксли. О дивный новый мир)

Солнце заливает светом контору фирмы по установке надгробий «Генрих Кроль и сыновья». Сейчас апрель 1923 года, и дела идут хорошо.
(Э.-М.Ремарк. Черный обелиск)

Далеко-далеко, в не замеченных картографами складках давно вышедшего из моды Западного Спирального Рукава Галактики, затерялась крохотная, никому не интересная желтая звезда.
(Д.Адамс. Автостопом по Галактике)

…был чудесный день.
Чудесными тогда были все дни, ведь их всего-то прошло чуть больше семи, и сотворить дождь еще не успели. Однако на востоке от Эдема собирались тучи, что означало — первая гроза уже на подходе, и будет она нешуточной.
(Н.Гейман, Т.Пратчетт. Благие знамения)

Квартира была... приемлемой. Узкий трехэтажный пенал, втиснутый между двумя зданиями в магловском районе Лондона.
Я выглянул в окно и посмотрел вниз. Сумрачную улицу поливал дождь. Люди под грибами зонтов торопились в свои муравейники.
(Magla. Свет в окне напротив)

ПОРТРЕТ ГЕРОЯ. Насколько подробно он прописан, от чьего лица, а также какие детали выходят на первый план — это заявленный угол зрения на персонажа.
В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.
Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.
(И.А.Гончаров. Обломов)

Я, Никанор Затрапезный, принадлежу к старинному пошехонскому дворянскому роду. Но предки мои были люди смирные и уклончивые. В пограничных городах и крепостях не сидели, побед и одолений не одерживали, кресты целовали по чистой совести, кому прикажут, беспрекословно.
(М.Е.Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина)

Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно.
(Ю.К.Олеша. Зависть)

Жил-был мальчик, которого звали Юстас Кларенс Вред, и фамилия подходила ему как нельзя лучше. Родители называли его Юстасом Кларенсом, а учителя — Вредом. Не могу сказать, как обращались к нему друзья, потому что друзей у него не было.
(К.С.Льюис. «Покоритель Зари», или Плавание на край света)

Драко Малфой имел красивое лицо и любил читать чужие письма. Это были два самых важных его недостатка или два особых достоинства.
(expellearmus. Часы и письма)

ВОСПОМИНАНИЕ. Задает повествовательную дистанцию: значимые события прошлого показаны с точки зрения настоящего, иногда с ностальгией, часто с переосмыслением. И если ведется как устный рассказ, то указывает, что рассказчик с вероятностью 99% не погибнет в финале (бывают редкие исключения — например, роман Р.Мерля «Смерть — мое ремесло»).
Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы.
(Ч.Диккенс. Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим)

Сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме географического положения острова.
(Р.-Л.Стивенсон. Остров сокровищ)

«Дул ветер...» — написав это, я опрокинул неосторожным движением чернильницу, и цвет блестящей лужицы напомнил мне мрак той ночи, когда я лежал в кубрике «Эспаньолы». Это суденышко едва поднимало шесть тонн, на нем прибыла партия сушеной рыбы из Мазабу. Некоторым нравится запах сушеной рыбы.
(А.А.Грин. Золотая цепь)

Прошлой ночью мне снилось, что я вернулась в Мандерли.
(Д. Дю Морье. Ребекка)

Мало кто помнит, что профессор Флитвик некогда закончил магический факультет Гейдельбергского университета — еще в те времена, когда неумолимое наступление Статута о секретности не похоронило окончательно магические факультеты, а вместе с ними и высшее магическое образование как таковое.
(Ольга Эдельберта. Немного диалектики)

РАССУЖДЕНИЕ и ДЕКЛАРАЦИЯ. Задает смысловой ракурс текста (проблема, идея); но тут многое зависит от того, принадлежит ли оно герою-рассказчику или автору-повествователю.
Писатель должен смотреть на себя не как на барина, устраивающего званый обед или даровое угощение, а как на содержателя харчевни, где всякого потчуют за деньги.
(Г.Филдинг. История Тома Джонса, найденыша)

Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет — и выше.
(А.С.Пушкин. Моцарт и Сальери)

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.
(Л.Н.Толстой. Анна Каренина)

В столь горькое время выпало нам жить, что мы тщимся не замечать эту горечь. Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сразу же прямо на руинах наново торим тропки к надежде. Тяжкий это труд.
(Д.Г.Лоуренс. Любовник леди Чаттерли)

Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если спасся от снарядов.
(Э.-М.Ремарк. На Западном фронте без перемен)

Прошлое — это другая страна: там все иначе.
(Л.П.Хартли. Посредник)

Идея вечного возвращения загадочна, и Ницше поверг ею в замешательство прочих философов: представить только, что когда-нибудь повторится все пережитое нами и что само повторение станет повторяться до бесконечности!
Что хочет поведать нам этот безумный миф?
(М.Кундера. Невыносимая легкость бытия)

Мы часто гадаем, что ожидает нас на другой стороне. Что происходит, когда мы умираем? Иногда мы задумываемся и прокручиваем в голове различные сценарии, иногда в ужасе прогоняем эту мысль при первом же появлении. Некоторые считают, что смерть — это всего лишь начало, ворота в новый мир, где нас ждут захватывающие приключения.
(Яэль. Странные лики любви)

ЭКСПОЗИЦИЯ (1). Панорамный кинематографический план. Камера с высоты птичьего полета. Обычно — торжественная, пафосная интонация.
Чувство глубокой грусти охватывает Кукольника, когда он сидит на подмостках и смотрит на Ярмарку, гомонящую вокруг. Здесь едят и пьют без всякой меры, влюбляются и изменяют, кто плачет, а кто радуется; здесь курят, плутуют, дерутся и пляшут под пиликанье скрипки; здесь шатаются буяны и забияки, повесы подмигивают проходящим женщинам, жулье шныряет по карманам, полицейские глядят в оба, шарлатаны (не мы, а другие, чума их задави) бойко зазывают публику; деревенские олухи таращатся на мишурные наряды танцовщиц и на жалких, густо нарумяненных старикашек клоунов, между тем как ловкие воришки, подкравшись сзади, очищают карманы зевак.
(У.Теккерей. Ярмарка Тщеславия)

Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, — словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем — будь то в хорошем или в дурном смысле — говорили не иначе как в превосходной степени.
(Ч.Диккенс. Повесть о двух городах)

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918-й, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.
(М.А.Булгаков. Белая гвардия)

На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой.
(Ю.Н.Тынянов. Смерть Вазир-Мухтара)

За каждым ныне живущим человеком стоят тридцать призраков, ибо именно в таком соотношении мертвых больше, чем живых. С незапамятных времен по планете Земля ходило примерно сто миллиардов человеческих существ.
(А.Кларк. 2001 год: космическая одиссея)

Небо над Англией в декабре 1981-го года было таким высоким и светлым, что его можно было перепутать с весенним. Магический мир продолжал радоваться свержению Темного Лорда. Праздники и фейерверки устраивались даже спустя месяц после его гибели.
(Макс Фальк & Janosh. Четыре времени года. Часть 1. Зима)

ЭКСПОЗИЦИЯ (2). Общий план. Камера снимает издалека с постепенным приближением.
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С — м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К — ну мосту.
(Ф.М.Достоевский. Преступление и наказание)

Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Верне, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете: за нею бежал белый шпиц.
(А.П.Чехов. Дама с собачкой)

Женщина шла наискосок через мост прямо на Равика. Она шла быстро, но каким-то нетвердым шагом. Равик заметил ее лишь тогда, когда она оказалась почти рядом. Он увидел бледное лицо с высокими скулами и широко поставленными глазами.
(Э.-М.Ремарк. Триумфальная арка)

В городе Стокгольме на самой обыкновенной улице в самом обыкновенном доме живет самая обыкновенная шведская семья по фамилии Свантесон. Семья эта состоит из самого обыкновенного папы, самой обыкновенной мамы и трех самых обыкновенных ребят — Боссе, Бетан и Малыша.
(А.Линдгрен. Карлсон, который живет на крыше)

Огромное темное помещение, похожее на какой-то ангар.
В одном из углов на полу — два матраса, положенных углом вдоль соседних стен.
На одном из них лежит укрытый одеялом человек, его горло охватывает толстая белая повязка, а на бледное изможденное лицо, покрытое холодной испариной, налипли темные пряди.
(Alteya. Закон противоположностей, или Психология счастья)

ЭКСПОЗИЦИЯ (3). Крупный план. Ближняя съемка, с различимыми деталями, а также «микросъемка».
Мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал довольно поздно, если не считать тех нередких случаев, когда ему вовсе не приходилось ложиться. Я стоял на коврике у камина и вертел в руках палку, забытую нашим вчерашним посетителем, хорошую толстую палку с набалдашником — из тех, что именуются «веским доказательством».
(А.Конан Дойль. Собака Баскервилей)

Питер Блад, бакалавр медицины, закурил трубку и склонился над горшками с геранью, которая цвела на подоконнике его комнаты, выходившей окнами на улицу Уотер Лэйн в городке Бриджуотер.
(Р.Сабатини. Одиссея капитана Блада)

Ложа Анкиного арбалета была выточена из черной пластмассы, а тетива была из хромистой стали и натягивалась одним движением бесшумно скользящего рычага. Антон новшеств не признавал: у него было доброе боевое устройство в стиле маршала Тоца, короля Пица Первого, окованное черной медью, с колесиком, на которое наматывался шнур из воловьих жил.
(А.Н. и Б.Н.Стругацкие. Трудно быть богом)

Я смотрю, как равномерно скользит по чуть шероховатой клеенке, покрывающей стол, тряпка, зажатая в моей руке, и отчего-то засматриваюсь. Мерные движения, словно это не моя рука, а маятник, отсчитывающий текучие жаркие мгновения лета. И мир, хоть и такой вот крохотный его фрагмент, может быть метр на метр, может быть чуть меньше или чуть больше, становится чище. Я сметаю на плиты пола крошки, которые немедленно склюют доверчивые птички, облюбовавшие террасу нашего ресторанчика.
(rain_dog. Летучий корабль)

ДЕЙСТВИЕ / СОБЫТИЕ. Начинается без обозначения вводных, экспозиция (кто, что, когда, где, зачем) подается по ходу дела, обычно отдельными порциями. Кстати, именно такой тип начала чаще всего выбирают фикрайтеры — отчасти потому, что знакомство читателя с «сеттингом» предполагается по умолчанию.
Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии.
(М.Ю.Лермонтов. Герой нашего времени)

Когда мы готовили уроки, к нам вошел директор, ведя за собой одетого по-домашнему «новичка» и служителя, тащившего огромную парту.
(Г.Флобер. Госпожа Бовари)

Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва.
(Дж. Джойс. Улисс)

Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки.
— Естество свое берет! — заключил Пухов по этому вопросу.
(А.П.Платонов. Сокровенный человек)

В девятнадцать ноль-ноль бортового времени я спустился по металлическим ступенькам внутрь контейнера. В нем было ровно столько места, чтобы поднять локти.
(С.Лем. Солярис)

Кричер все-таки принес ему бутерброд, но Гарри не помнил, успел ли доесть его, прежде чем провалился в глубокий сон без сновидений.
(Gabrielle Delacour & Comma. Цели и средства)

С МЕСТА В КАРЬЕР: что произошло / происходит? Более динамичная разновидность завязки-действия, типа «быка за рога».
Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий содеял…
(Гомер. Илиада)

В первый понедельник апреля 1625 года все население городка Менга, где некогда
родился автор «Романа о розе», казалось взволнованным так, словно гугеноты собирались превратить его во вторую Ла-Рошель.
(А.Дюма. Три мушкетера)

— Том!
Нет ответа.
— Том!
Нет ответа.
— Куда же он запропастился, этот мальчишка?.. Том!
Нет ответа.
(М.Твен. Приключения Тома Сойера)

Жервеза ждала Лантье до двух часов ночи. Наконец, продрогнув в одной кофточке у окна, она повалилась поперек кровати вся в слезах и забылась лихорадочно-возбужденным сном.
(Э.Золя. Западня)

Один доллар восемьдесят семь центов. Это было всё. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу...
(О.Генри. Дары волхвов)

Он отпер дверь своим ключом и вошел, а следом, в смущении сдернув кепку, шагнул молодой парень. Что-то в его грубой одежде сразу же выдавало моряка, и в просторном холле, где они оказались, он был явно не к месту. Он не знал, куда девать кепку, стал было засовывать ее в карман пиджака, но тот, другой, отобрал ее.
(Дж. Лондон. Мартин Иден)

Через забор, в просветы густых завитков, мне было видно, как они бьют. Идут к флажку, и я пошел забором. Ластер ищет в траве под деревом в цвету. Вытащили флажок, бьют. Вставили назад флажок, пошли на гладкое, один ударил, и другой ударил. Пошли дальше, и я пошел.
(У.Фолкнер. Шум и ярость)

— Круцио!
Он ненадолго прервал заклятие. Но ненадолго. Наложив его снова, он смотрел, как предатель корчится от боли.
(Kirby Lane. О враг мой)

ДИАЛОГ И МОНОЛОГ. Разновидность предыдущего, отличающаяся оформлением (прямая речь).
Я бы желал, чтобы отец мой или мать, а то и оба они вместе, — ведь обязанность эта лежала одинаково на них обоих, — поразмыслили над тем, что они делают в то время, когда они меня зачинали.
(Л.Стерн. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена)

Мой дядя самых честных правил…
(А.С.Пушкин. Евгений Онегин)

— Вот еще! Очень нужно! Идти напролом, да и кончено дело. (Выходя из боковой двери.) Делайте, что вам говорят, и не рассуждайте!
— Ну да, ну да! (В сторону.) Когда он отстанет!
(А.Н.Островский. На всякого мудреца довольно простоты)

Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.
(В.В.Набоков. Лолита)

— Надо бы поворачивать, — встревожился Гаред, как только лес вокруг них начал темнеть. — Одичалые мертвы.
— Неужели ты боишься покойников? — вопросил сир Уэймар Ройс с легким намеком на улыбку.
(Дж. Мартин. Игра престолов)

26 сентября 1983 года
— …Мы же договаривались, что...
— Мы договаривались на «после победы», правда? И где она, эта победа?! Но ты, Красотка, славно придумала. Самое время усыновлять ребенка, когда мы только-только из Азкабана.
— Полгода.
(rakugan. Коридор)

ПРЕДВОСХИЩЕНИЕ: как это случится (или — что именно случится)?
Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лед.
(Г.Гарсиа Маркес. Сто лет одиночества)

Начало этому ужасу, который не закончится еще двадцать восемь лет — если закончится вообще, — положил, насколько я знаю и могу судить, сложенный из газетного листа кораблик, плывущий по вздувшейся от дождей ливневой канаве.
(С.Кинг. Оно)

В горах начал таять снег, а Банни не было в живых уже несколько недель, когда мы осознали всю тяжесть своего положения.
(Д.Тартт. Тайная история)

В городе, который некогда назывался Кабитэла, а ныне — Оллария, цвела сирень. Ее белые и лиловые свечи, как и положено горящим свечам, были обречены. Обречены были и воркующие на крышах голуби, и суетящиеся на улицах люди, и сам этот мир, но неизбежность конца придавала весеннему городу некое горькое очарование.
(В.В.Камша. Красное на красном)

В ночь 31 октября 1981 года лорд Волдеморт принял решение напасть на семью Лонгботтомов — и этим решением поменял больше судеб, чем кто-то другой мог бы предположить. Но не больше, чем предполагал он сам: в конце концов, лорд Волдеморт всегда думал о себе очень много.
(crazykotyara. Гарри Поттер и Мальчик-Который-Выжил-Из-Ума)

ИНТРИГА. Зачин, не жестко отграниченный от предыдущего: отличается только степенью эмоционального накала. Нацелен на моментальный захват внимания.
Начать с того, что Марли был мертв.
(Ч.Диккенс. Рождественская песнь в прозе)

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.
(Ф.Кафка. Превращение)

Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шепотом. Все встали, обмениваясь улыбками.
(В.В.Набоков. Приглашение на казнь)

Сегодня умерла мама. Или, может, вчера — не знаю.
(А.Камю. Посторонний)

Был яркий холодный апрельский день, часы били тринадцать.
(Дж. Оруэлл. 1984)

Они там.
Черные в белых костюмах, встали раньше меня, справят половую нужду в коридоре и подотрут, пока я их не накрыл.
(К.Кизи. Пролетая над гнездом кукушки)

В ту ночь он не спал. Бежать планировал еще до темноты, но провозился с дьяволицей: она вытолкнула кляп и принялась орать, потом развязалась, металась по комнате, будто курица с отрубленной головой, заливая все вокруг кровью. Не дура ли? Без глаз далеко не убежишь.
(Снарк & Svengaly. Побег из ада)

ИРОНИЯ. Задает дистанцию между автором и повествователем.
Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену.
(Дж. Остен. Гордость и предубеждение)

В Китае, как ты знаешь, и сам император, и все его подданные — китайцы.
(Г.-Х.Андерсен. Соловей)

В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть.
(И.Ильф, Е.Петров. Двенадцать стульев)

Конечно, об чем может быть речь, — дети нам крайне необходимы.
Государство без них не может так гладко существовать.
(М.Н.Зощенко. Происшествие)

Пока воевали с Волдемортом, у меня было целых две мечты — отоспаться и повеситься. Всё это я планировал со вкусом осуществить сразу после победы, но я не Поттер, и везение не моя стезя. Почему не удалось первое, я объясню в следующем предложении; почему не удалось второе, расскажу во всех остальных.
(Агамма. Сумасшествие вдвоем)

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ И РАЗНЫЕ ФОРМЫ РЕКУРСИИ. Четко обозначает «образ автора» (или повествователя). В случае рекурсии становится разновидностью театрального приема разрушения «четвертой стены»: напоминание о художественной условности текста.
В департаменте... но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество…
(Н.В.Гоголь. Шинель)

Ну, начнем! Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем теперь. Так вот, жил-был тролль, злющий-презлющий; то был сам дьявол.
(Г.-Х.Андерсен. Снежная королева)

Зовите меня Измаил.
(Г.Мелвилл. Моби Дик)

Вы про меня ничего не знаете, если не читали книжки под названием «Приключения Тома Сойера», но это не беда.
(М.Твен. Приключения Гекльберри Финна)

Дорогой друг Жоржи Амаду!
Если говорить откровенно, то мой пирог из маниоки не имеет определенного рецепта. О том, как его готовить, мне рассказала дона Алда, жена Ренато, который работает в музее.
(Ж.Амаду. Дона Флор и два ее мужа)

Ты открываешь новый роман Итало Кальвино “Если однажды зимней ночью путник…”.
(И.Кальвино. Если однажды зимней ночью путник…)

Я появился на свет в городе Бомбее… во время оно. Нет, так не годится, даты не избежать: я появился на свет в родильном доме доктора Нарликара 15 августа 1947 года. А в какой час? Это тоже важно. Так вот: ночью. Нет, нужно еще кое-что добавить… Если начистоту, то в самую полночь, с последним ударом часов. Стрелки сошлись, словно ладони, почтительно приветствуя меня. Ах, пора, наконец, сказать прямо: именно в тот момент, когда Индия обрела независимость, я кувырнулся в этот мир.
(С.Рушди. Дети полуночи)

Дорогой читатель, автор советует вам не браться за этот рассказ в среду и ни в коем случае не делать этого, пока не наступил май. А лучше всего рассказ читается вечером в постели. Вы сами поймете почему.
(М.Павич. Чай для двоих)

Больница Святого Мунго
Меня зовут Гилдерой Локхарт.
Целительница Лиззи посоветовала начать запись с этой фразы. На Рождество она подарила мне прытко пишущее перо и предложила написать мемуары. Когда-то я был известным человеком, а все известные люди должны писать мемуары.
(SweetGwendoline. Дом Гилдероя)

СМЕШАННОЕ НАЧАЛО. Имеет место почти в половине случаев, возможны самые разные комбинации.
— Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.
(Н.В.Гоголь. Ревизор) Событие + монолог

В этот день нечего было и думать о прогулке. Правда, утром мы еще побродили часок по дорожкам облетевшего сада, но после обеда (когда не было гостей, миссис Рид кушала рано) холодный зимний ветер нагнал угрюмые тучи и полил такой пронизывающий дождь, что и речи не могло быть ни о какой попытке выйти еще раз.
(Ш.Бронте. Джейн Эйр) Описание + экспозиция

Фамилия моего отца была Пиррип, мне дали при крещении имя Филип, а так как из того и другого мой младенческий язык не мог слепить ничего более внятного, чем Пип, то я называл себя Пипом, а потом и все меня стали так называть.
(Ч.Диккенс. Большие надежды) Экспозиция + монолог

В 1815 году преосвященный Шарль-Франсуа-Бьенвеню Мириель был епископом в Дине. То был старик лет семидесяти, занимавший епископский престол в Дине с 1806 года. Быть может небесполезно, хотя это вовсе не касается сущности нашего рассказа, передать здесь для большей точности те слухи и толки, какие ходили на его счет по приезде в епархию. То, что говорится — ложно или справедливо — о людях, занимает часто в их жизни, а в особенности в их судьбе, такое же место, как и их поступки.
(В.Гюго. Отверженные) Экспозиция + рассуждение + рекурсия

Ну вот, перед вами Винни-Пух.
Как видите, он спускается по лестнице вслед за своим другом Кристофером Робином, головой вниз, пересчитывая ступеньки собственным затылком: бум-бум-бум. Другого способа сходить с лестницы он пока не знает.
(А.А.Милн. Винни-Пух и все-все-все) Действие + рекурсия

В беспредельности Вселенной, в Солнечной системе, на Земле, в России, в Москве, в угловом доме Сивцева Вражка, в своем кабинете сидел в кресле ученый-орнитолог Иван Александрович. Свет лампы, ограниченный абажуром, падал на книгу, задевая уголок чернильницы, календарь и стопку бумаги. Ученый же видел только ту часть страницы, где изображена была в красках голова кукушки.
(М.А.Осоргин. Сивцев Вражек) Последовательная смена планов экспозиций: дальний, средний, ближний

Тяжелой атмосферой окутано для меня воспоминание о Торре ди Венере. Озлобленность, раздражение, нервная взвинченность носились в воздухе с самого начала, — а под конец еще и это потрясение, вызванное историей со страшным Чиполлой, в чьей личности, казалось, грозно сосредоточилась и роковым образом воплотилась вся злокачественность тамошних настроений.
(Т.Манн. Марио и волшебник) Воспоминание + предвосхищение

Немалого труда стоило мне выбрать день и час, с которого надо начать рассказ, но я наконец остановил свой выбор на одной из сред, когда мы собрались ко второму завтраку.
(А.Кристи. Убийство в доме викария) Воспоминание + рекурсия

Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме; вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы.
(Э.Хемингуэй. Старик и море) Действие + экспозиция

У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревёт мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал.
(М.А.Булгаков. Собачье сердце) Монолог + описание + «с места в карьер»

Вот куда ушли все драконы.
Они лежат…
Но о них не скажешь, что они умерли или спят. Можно счесть, будто они затаились в ожидании, — но нет: ведь ожидание подразумевает под собой надежду. Возможно, самым удачным определением здесь будет…
…Они дремлют.
(Т.Пратчетт. Стража! Стража!) Описание + интрига

В разное время у него было четыре имени. В этом можно усматривать преимущество, поскольку жизнь человека неоднородна. Порой случается, что ее части имеют между собой мало общего. Настолько мало, что может показаться, будто прожиты они разными людьми.
(Е.Г.Водолазкин. Лавр) «С места в карьер» + рассуждение

…Полный недобрых предчувствий, профессор Снейп шел на ощупь по длинному темному коридору и с досадой думал, какой же отвратительный звук у дверного звонка. Снейп распахнул входную дверь, звонок оборвался — и в лоб бывшему шпиону уперлось дуло пистолета.
— Вы сдурели, Поттер? — собрав все отпущенное ему природой презрение, спросил Снейп, и тут раздался выстрел…
(valley. Остров Льюис) Действие + интрига

Озеро было большим и, наверное, очень глубоким, а черная вода напоминала Карлу нефть. Все вокруг с радостным гомоном погружались в небольшие лодки. Они, наверное, верили, что эти лодки привезут их в чудесный, сказочный мир. Но он не верил.
(nora keller. Король звезды) Описание + завязка

«Кем я хочу стать, когда вырасту.
Сочинение ученика 5 класса начальной школы Литтл-Уингинга Г.Поттера».
Маленький мальчик в дурацких круглых очках и сильно поношенной одежде еле слышно вздохнул, посмотрел в потолок и принялся грызть ручку.
(Больной Ублюдок. Терминатор) Экспозиция + портрет

Тот, кто описывал прекрасных величественных птиц, сравнивал строгость их оперения с пошитым на заказ у лучшего портного фраком, тот никогда не видел пингвинов Гумбольдта. Розовые кожистые перепонки на ластах, покрытых серыми плешками пигментных пятен, огромный горбоносый клюв с розовыми полосками, россыпь мелких, напоминающих пуговицы черных клякс на белоснежной грудке, — Северус решительно не находил в этом ничего прекрасного и величественного. Ему казалось, что сам неведомый пингвинам Гумбольдт был бы с ним солидарен и глубоко несчастен оттого, что его именем названо нечто настолько невразумительное. Северус, во всяком случае, был совершенно точно несчастен. Потому что сам был пингвином.
(fadetoblack. Пингвин и мистер Поттер) Описание + интрига

#даты #литература #длиннопост
100 лет со дня рождения Джона Роберта Фаулза.
Он писал романы и повести, философские эссе и литературную критику, лирику и содержательные дневники.

«Коллекционер». О чем этот роман?
Он криминальный, если видеть в нем историю похищения.
Он психологический, социальный и даже философский, если приглядеться внимательнее.
Имя героини романа, художницы Миранды, взято из «Бури» Шекспира, и вся история подчеркнуто накладывается на этот шекспировский сюжет. Калибан — так называет Миранда своего похитителя, клерка Клегга.

#картинки_в_блогах #художники #история #длиннопост
Частично использованы материалы #книги — Елизавета Красная. Герои картин. Жизнь и судьба моделей с известных полотен. Изд-во АСТ, 2023. (Ну и еще всякого с бору по сосенке.)

С портретами, особенно известных личностей, всё более или менее понятно: портрет, скажем, Пушкина — он и есть портрет Пушкина.
С такими вещами, как «Неизвестная» Крамского, тоже понятно… что ничего не понятно: то есть гипотезы-то всякие имеются (курская крестьянка Матрена Саввишна, дочь художника Софья Крамская, фаворитка Александра I Варвара Туркестанишвили, фаворитка Александра II Екатерина Долгорукова…) — но доказательств — никаких.

#литература в школе #длиннопост
О том, как преподают литературу за рубежом.

В подавляющем большинстве европейских школ уроки литературы и родного языка объединены. В Великобритании и США это тоже общий предмет — English. Типичное домашнее задание по литературе — book report: кратко пересказать сюжет и проанализировать текст.
В США национальной учебной программы вообще не существует, хотя есть нечто вроде популярного литературного «канона». Департаменты образования штатов выдвигают общие требования к программе, а разрабатывают ее местные школьные округа. Из рекомендованного списка выбирают уже школы — что-нибудь поинтереснее и поназидательнее, по возможности с «повесточкой».
Жирный минус: в последнее время из школьных библиотек там и сям изымаются — по причине неполиткорректности и прочих грехов — наряду с «Лолитой», что в общем понятно, «Хижина дяди Тома», «Оливер Твист», «Приключения Гекльберри Финна», «451° по Фаренгейту», «Убить пересмешника», «О мышах и людях», «Над пропастью во ржи», «Дневник Анны Франк», «Заводной апельсин», «1984» и… Библия. Славная компания.
В старших классах многих школ можно выбрать факультатив — курс иностранной литературы: русской, латиноамериканской, японской, французской… Это плюс.
При этом тексты, особенно классика, сильно сокращаются и адаптируются: полностью их читают только в классах с гуманитарной специализацией. Хорошо это или не очень — тут с какой стороны посмотреть. У нас такое практикуется иногда в младшем и среднем звене обучения.
Литературу проходят не по хронологии, а в порядке возрастающей сложности текстов. У нас действует комбинированный принцип: в старших классах ее начинают изучать в хронологическом порядке, чтобы дать общее понятие об историко-литературном процессе.

Что примерно читают в школах США?
Вот 5 выпускников вспоминают, какие произведения они в свое время (еще до засилья политкорректной цензуры) проходили. Из сравнения видно, что нет под англо-американской литературной луной иной константы, окромя Шекспира.

На какие книги чаще всего жалуются? Вообще-то на разные, и иногда очень пылко:
На «Сердце тьмы» жалуются особенно часто. Конрад для детей не подходит: его и взрослым-то читать нелегко.
Но вообще всем не угодишь:
«Жемчужина» — повесть-притча Дж. Стейнбека, «Алая буква» — роман Н.Готорна (XIX век) об эпохе пуританства на заре американской истории, с легким мистическим налетом.
Отсюда видно, какова интенсивность чтения. По нашим меркам, небольшая:
В другой школе — другой набор, с некоторым уклоном в беллетристику:
А вот и жертва морализаторства, и даже не без чувства юмора:
Ну, «Уолден» — отличное автобиографическое эссе, поэтичное и с философией, но подросткам как-то действительно не в цвет. Просто будет скучно. «Несломленный: История выживания, стойкости и искупления во Второй мировой войне» — книга Лауры Хилленбранд. А «Я — Малала» — автобиография пакистанской активистки, лауреата Нобелевской премии мира.
Вот еще вполне разумные претензии:
ППКС.
Кроме упомянутых выше, в списках встречаются также: «Моби Дик», «Айвенго», «Маленькие женщины», «Остров сокровищ», «Машина времени», «Американская трагедия» и «Трилогия желания» Драйзера, «Шум и ярость», «Трамвай Желание», «Цветы для Элджернона», «Эпоха невинности», «Сиддхартха», «Ребекка», «Цвет — пурпурный», «Библия ядовитого леса», «Жизнь Пи», «Бегущий по лезвию» («Мечтают ли андроиды об электроовцах?»), «Плоский мир», Дж. Мартин, С.Кинг, «Гарри Поттер», естественно... Разброс огромен.
https://www.reddit.com/r/AskAnAmerican/comments/h796ka/what_books_are_kids_in_school_elementary_middle/?rdt=52760:
В комментарии отдельно см.: топ-100 книг, наиболее часто изучаемых в школах США.

Великобритания. Как устроено прославленное английское образование? Сложновато, но в целом скорее импонирует.
Программу школьного обучения регулирует Национальный учебный план. Он содержит лишь самые общие указания и корректируется раз в несколько лет. Школа начинается с 4-х лет (подготовительный класс).
Программа делится на 3 части:
• Обязательные для всех предметы: English (без деления на язык и литературу) математика (тоже «в целом»), и Science (физика+химия+биология), которые можно осваивать на разных уровнях сложности; история и география, информатика, дизайн и технология, иностранный язык, музыка и физкультура — а также основы социально-правовой ответственности и профориентация. Все школы обязаны предоставлять ученикам возможность посещать уроки религиозного воспитания и полового просвещения (но родители могут от них отказаться).
• Вариативный блок. Ученики могут выбрать, например, занятия по бизнесу, праву, менеджменту, драматическому искусству; психологию, социологию, иностранные языки, океанографию, танцы, разные спортивные дисциплины... Набор, естественно, в разных школах различается: где-то шире, где-то уже. На Key Stage 4 (наши 10–11 классы) выбор предметов становится особенно большим. Есть и курсы для желающих углубленно изучать математику и естественные науки.
• Уникальные предметы, которые преподают только в отдельных школах. Например, философия, история древнего мира, латынь, древнегреческий и даже богословие. Этим отличаются престижные частные школы, типа Итонского и Веллингтонского колледжей. Другие школы, наоборот, делают упор на современные дисциплины.

В частных школах образование в среднем лучше, и там много внимания уделяют иностранным языкам, которым школы государственные пренебрегают. (Государственные школы с высоким уровнем преподавания тоже существуют, но желающих попасть туда всегда больше, чем мест.) Стоимость обучения — от £28 000 до £55 000 в год. В среднем:
• начальные классы (5–11 лет) — £15 000–22 000 в год;
• средняя школа (11–16 лет) — £20 000–35 000;
• старшие классы (16–18 лет) с программами A-Level или IB — £25 000–40 000.
Для школ-пансионов средняя стоимость составляет от £30 000 в год. Элитные учреждения вроде Eton College или Brighton College запросят около £60 000 (включая не только академическую программу, но и проживание, питание, присмотр, внеурочную деятельность, инфраструктуру и дополнительные активности).

English (язык + литература) считается самым главным предметом, поэтому на его изучение отводится больше всего времени — и много внимания уделяется владению языком (выражение своих мыслей и понимание чужих). Родной язык в начальных классах интегрирован в изучение других предметов. Правописанию и правилам грамматики времени отведено немного: считается, что автоматизм придет постепенно. Учат писать разные тексты, от сказок до деловых писем (успех коммуникации = успех в жизни).
В Англии изучают, как и у нас, классику, но форму изучения больших тем (дискуссия, реферат, групповой проект и др.) класс иногда — не всегда! — может выбрать голосованием.
Единственная константа по-прежнему Шекспир. В остальном выбор учителя ограничен только общими рамками. В среднем звене обучения надо прочитать за год два любых текста Шекспира плюс одну любую пьесу, по одному прозаическому, поэтическому и нон-фикшн тексту. В старших классах — еще как минимум одну пьесу Шекспира, произведения XIX, XX и XXI веков и поэзию, начиная с конца XVIII века.
Еженедельно старшеклассники пишут эссе: на экзамене на него отводится всего 45 минут. Вдобавок ученик самостоятельно выбирает книги, которые будет читать для саморазвития. При желании можно взять и Роулинг, и Толкина, и Агату Кристи.
Учитель может включить в программу и произведения зарубежной литературы, в том числе русской, но много времени уделить им не получится.
Класс иногда делят на сеты (продвинутую и базовую группы). Тогда учителя работают парами: один берет, например, математику, другой — английский. На математику приходит сильный сет из двух классов, в это время «медленная» группа из обоих классов занимается английским с другим учителем. Потом учителя меняются сетами. Так слабые ученики не мешают сильным и чувствуют себя комфортней.
В 16 лет сдают экзамен — базовый или продвинутый (плюс литература). Дальше следует профильное обучение:
• Более 30% учащихся экзамен по словесности проваливает. Они остаются в школе, но обучаются рабочим профессиям.
• Успешная сдача на базовом уровне ограничивает выбор техническими дисциплинами.
• Чтобы получить право на гуманитарный профиль и претендовать в будущем на поступление в гуманитарный университет, нужно сдать продвинутый курс минимум на «хорошо».
12 и 13 классы — это уже программа A-Level: углубленное изучение тех предметов, которые необходимы для поступления в конкретный вуз. Набор дисциплин в школе или колледже может быть огромным, но каждый ученик на выбирает из них 4–5, в которых и специализируется. А на последний год можно отказаться еще от 1–2 предметов, сосредоточившись на самых важных.
Как при таком разнобое сдают вступительный экзамен? Существуют разные равноправные экзаменационные комиссии. Каждый преподаватель сам решает, какой из них он следует (например, знание исторического контекста литературных произведений требует только одна комиссия). На экзамене предлагаются все варианты вопросов от разных комиссий, ученик находит свой и отвечает на него. Экзамены сдают в мае-июне, но результат объявляют только в августе.
Если в США английских и американских писателей изучают примерно поровну, то в Англии «школьные» тексты в основном принадлежат английским же авторам, американцев очень мало. Вот типичный набор:
• «Кентерберийские рассказы» Чосера — XIV век;
• пьесы Шекспира, трагедия Марло о Фаусте, Дж. Донн, Мильтон — XVI–XVII вв.;
• «Кларисса» и «Памела» Ричардсона, «Робинзон Крузо», «Гулливер», «История Тома Джонса, найденыша» — XVIII век;
• поэмы Кольриджа и «озерная школа», поэты-викторианцы, Байрон, Шелли, В.Скотт, «Франкенштейн», «Гордость и предубеждение», «Чувства и чувствительность», «Джен Эйр», «Грозовой Перевал», «Оливер Твист», «Домби и сын», «Большие надежды», «Ярмарка тщеславия», «Мельница на Флоссе» (Дж. Элиот), «Возвращение на родину», «Вдали от безумствующей толпы» (оба — Харди), «Остров сокровищ», «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», Уайльд — XIX век;
• греческие трагедии, Ибсен, Шоу, Чехов, Беккет, Пинтер, современные драматурги;
• Стейнбек, Оруэлл, Хаксли, Пристли, Голдинг, К.С.Льюис, А.Миллер, Р.Даль + произведения современников.
Самое неудобоваримое из этого списка — Ричардсон (любимец Татьяны Лариной). Впрочем, и Шекспира английским детям труднее читать, чем нам: все-таки язык XVI века — мы-то в переводах читаем.
Дополнительный рекомендательный список для британских школ на 2026 год см. в комментарии.

В Германии обязательное 10-летнее образование + 3 года по желанию, для тех, кто собирается в вуз. Язык и литература тоже идут связкой. Изучение литературы происходит в основном в обратном хронологическом порядке: от современных текстов к античным, причем начать могут даже с ГП и ФК.
В некоторых школах (не везде) курс литературы разделен по темам произведений, типа: «Право и справедливость», «Родина и чужбина», «Наука и ответственность», «Конфликт человека и истории», «Любовные истории». Обязательный список может быть или не быть — в разных землях по-разному. За год дети читают не более трех книг.
Обычно изучают немецкую классику:
• «Парцифаль», «Песнь о Нибелунгах»;
• «Страдания молодого Вертера», «Фауст», «Путешествие по Гарцу» Гейне, новеллы Клейста и Мёрике, Гофмана («Житейские воззрения кота Мурра» и «Крошка Цахес»);
• драмы Лессинга, Шиллера, Бюхнера, Гауптмана, Брехта, Дюрренматта;
• прозу Фонтане, Шторма, Шницлера, Кафки, Ремарка, Т.Манна («Будденброки» и «Волшебная гора»);
• из современных авторов — М.Фриш, П.Зюскинд, У.Тимм, Д.Кельман, Б.Шлинк, Г.Грасс.
Безусловно, это золотой фонд немецкой литературы, но большей частью перечисленные книги для подростков тяжелы — одна «Волшебная гора» чего стоит!
Проходят немного зарубежных писателей: например, Шекспира, «Преступление и наказание», «Над пропастью во ржи», «451° по Фаренгейту».
Есть отдельно гимназии с гуманитарным уклоном и с расширенным списком литературы, от античных авторов до современных.
Важное отличие от нашей системы: на экзамене по литературе, который сдают по окончании школы для поступления в вуз, НЕТ знакомых для выпускников текстов! Им дают отрывки из произведений, и они уже по этим фрагментам выполняют задание: анализируют стиль, грамматические особенности, как построены диалоги, как возникает и развивается конфликт.
В Австрии общенациональные рекомендации существуют для средней школы. В начальной же выбор книг зависит от учителя, учеников и их родителей: неважно что, главное — чтобы захотели прочесть; а в старших классах (14-18 лет) списки разнятся для разных типов школ.
В Чехии есть список приблизительно из 220 книг, которые каждый школьник должен знать к выпускным экзаменам. При этом только половина принадлежит чешским авторам, остальные — иностранные.
А в Нидерландах список обновляется каждый год, причем в него входит много современных авторов.

Во Франции упор делается на стиль; серьезно изучают античных авторов. Идеальным считается стиль авторов до (!) XIX века. Школьникам часто поручают написать отрывок на заданную тему в манере Мольера, Расина или Корнеля. Уроки напоминают творческую мастерскую, где можно дописать сказку Шарля Перро или создать дневник в стиле Мишеля Монтеня.
Фиксированной программы нет — есть список рекомендованных произведений, а учителя, школьные округа или даже школьники (при помощи опросов) могут выбрать, что читать.
В среднем звене читают по 4–5 книг в год. Ежегодно ученики должны пройти произведения четырех жанров: роман, поэму, пьесу и сказку.
В старших классах (лицей) — по 8 книг в год. Для детального изучения выбирается один из трех предложенных текстов в рамках каждого жанра (лирика, роман, драма и публицистика). Урок обычно состоит из разбора произведения, в том числе с точки зрения языка, или как основы для фильма или картины. Ученики ведут читательский дневник.
Программа дает темы для каждого года обучения. Например, «плутовской роман», «слова любви», «автобиография».
Типичные книги для чтения:
• «Песнь о Роланде», «Ланцелот» К. де Труа — средние века;
• Рабле, Монтень, Лафонтен, Вольтер, Руссо, пьесы Мольера, Корнеля, Бомарше, Кальдерона — XVI–XVII вв.;
• Поэты «Плеяды», Вийон, Ламартин, Бодлер, Верлен, Рембо;
• Бальзак, Стендаль, «Отверженные», «Мадам Бовари», «Жерминаль», Мопассан — XIX век;
• Экзюпери, Сартр, Камю, Пруст, Луи Селин — I пол. XX в.
• Г.Леклезио, А.Нотомб, П.Модиано, М.Уэльбек и др. — II пол. XX–XXI вв.
Выбор зарубежных произведений может быть самым неожиданным.
Выпускники по окончании школ сдают экзамен по одному из трех выбранных направлений: «наука», литература или социальная экономика.

В Италии школу меняют трижды, потому что начальные, средние и старшие классы — это разные школы.
Литературу в средних классах учат очень мало — только в старших: «Божественная комедия», «Декамерон», «Обрученные» А.Мандзони, пьесы Л.Пиранделло и его же роман «Покойный Маттиа Паскаль», повести И.Кальвино, «Наслаждение» и «Невинный» Г. д’Аннунцио, «Семья Малаволья», «Россо Мальпело» и «Дон Джезуальдо» Дж. Верга, «Самопознание Дзено» И.Звево, «Последние письма Якопо Ортиса» и «Гробницы» У.Фосколо, а также «Имя розы» У.Эко.

В Испании литературу с языком объединили в один предмет с 1990 года. Сначала один урок разделяли на блоки, потом начали изучать правила языка на материале произведений. Есть минимальная государственная программа, но в разных регионах она варьируется.
В программу входят: «Песнь о Сиде», из XVI века — «Селестина» (Ф.Рохас), плутовской роман «Жизнь Ласарильо с Тормеса»; «Дон Кихот», пьесы Лопе де Веги и Тирсо де Молины, поэзия Эспронседы и Соррильи. Из ХХ века — Лорка и Пио Бароха. В последних классах читают латиноамериканцев: Борхес, Кортасар, Маркес.
Мировая литература — факультативный предмет.
В Венесуэле в обязательную программу входят «Сто лет одиночества» Гарсии Маркеса, «Скромный герой» Варгаса Льосы, «Игра в классики» Кортасара и «Дон Кихот».

В основе китайской программы лежат четыре классических романа — «Троецарствие» (XIV в.), «Речные заводи» (ок. XV в.), «Путешествие на Запад» (XVI в.) и «Сон в красном тереме» (XVIII в.). Кроме того, изучаются поэзия периода Тан, пьесы эпохи Юань, хроникальные и летописные произведения, а также современная проза о революции и борьбе с японскими захватчиками во время Второй мировой.
В списке есть стихи Пушкина, «Анна Каренина», Чехов, Булгаков, Пастернак — и даже «Как закалялась сталь», «На дне» и «Мои университеты».

В Японии литературу изучают более или менее подробно, в зависимости от выбранного направления. Учебники по литературе разные — единого стандарта нет.
Ученики ведут «дневник сердца» — записи о своих переживаниях. Заранее объявляется тема. Например, «Грусть». Что заставляет меня грустить? Как развеять грусть? Почему грустят папа и мама? Что делать, если грустит кто-то рядом с тобой?
Для чтения выбираются произведения, где можно анализировать процесс становления характера героя: «Повесть о Гэндзи» и «Записки у изголовья» (Х век), «Расёмон» Акутагавы, «Золотой храм» и другие вещи Юкио Мисимы, «Женщина в песках» Кобо Абэ, «Сердце» Нацумэ Сосэки, «Танцовщица» Мори Огай, «Любовь глупца» Дзюнъитиро Танидзаки, «Закатное солнце» Осамы Дадзая, «Личный опыт» Кэндзабуро Оэ, «Молчание» Эндо Сюсаку, «Сверстники» Хигути Итиё, «Кухня» Бананы Ёсимото, а также произведения Ясуси Иноуэ, Харуки Мураками, Сэйтё Мацумото и др.
Тексты адаптируются; какой-либо системности в подаче материала нет.
Интересно, что состав класса меняется ежегодно, причем детей перетасовывают не так, чтобы объединить по степени подготовленности (как в Британии), а наоборот: чтобы в каждом классе был одинаковый средний балл, т. е. одинаковое соотношение сильных и слабых учеников. Это часть общей установки «не выделяться».
В общем, выбор системы обучения связан с внутренней политикой и — косвенно — с национальным менталитетом. Так же как в наших школах преподавание литературы даже сейчас нередко заточено на воспроизведение «правильного» мнения из учебника, а не на «свои мысли», с которыми запросто можно пролететь с поступлением в вуз, независимо от того, умные это мысли или глупые. Впрочем, с тестовой системой иначе и не получится…

#книги #еда_блоги #биология #длиннопост
Роб Данн, Моника Санчес. Происхождение вкусов. Как любовь к еде сделала нас людьми. «Альпина нон-фикшн», 2025.
https://moreknig.org/dom-i-semya/kulinariya/423567-proishozhdenie-vkusov-kak-lyubov-k-ede-sdelala-nas-lyudmi.html

С точки зрения химии описание среднестатистического млекопитающего можно представить в виде списка элементов в его организме и их относительных пропорций.
Вот список периодических элементов, из которых мы состоим, и их доля в организме:
H —375 000 000
O —132 000 000
C —85 700 000
N —64 300 000
Ca —1 500 000
P —1 020 000
S —206 000
Na —183 000
K —177 000
Cl —127 000
Mg —40 000
Si —38 600
Fe —2680
Zn —2110
Cu —76
I —14
F —13
Mn —13
Cr —7
Se —4
Mo —3
Co —1
И поскольку организм способен синтезировать некоторые соединения, но никак не атомы, всё живое на протяжении существования решает свои личные стехиометрические уравнения: как получить необходимые элементы из пищи в достаточном количестве?
Хищникам для его решения, возможно, достаточно чувства голода и удовольствия от еды. Так, дельфинам хватает только голода и мысленного образа чего-то съедобного, в отличие от несъедобного (того, что подсказывает им не глотать камень). Баланс по большей части соблюдается.
Для травоядных ситуация сложнее. Многие элементы в животном организме содержатся в более высокой концентрации, чем в растительной пище. Для всеядных — еще сложнее: если они случайным образом едят то мясо, то растения, вполне может оказаться, что в рационе не хватает натрия, фосфора, азота или кальция.
Так откуда же травоядные и всеядные знают, как решить эту проблему?
В значительной степени они основываются на вкусовом впечатлении.

Пороги вкусовой чувствительности на разные вещества у человека: вкус (вещество) — необходимая концентрация для ощущения, в частях на миллион.
Сладкий (сахароза) — 5000
Соленый (хлорид натрия) — 2000
Умами (глутамат) — 200
Кислый (лимонная кислота) — 40
Горький (хинин) — 2
У большинства млекопитающих, по-видимому, имеется два типа рецепторов, настроенных на натрий, причем один из них реагирует, когда концентрация натрия превышает определенное пороговое значение. Как дефицит натрия, так и его избыток одинаково опасны.
Чтобы восполнить разницу между количеством натрия, необходимого организму и содержащегося в растениях, травоядные могут съедать в 50 раз больше растительной массы, чем им необходимо, и выводить излишки. Или они могут искать другие источники натрия. Вкусовые рецепторы, реагирующие на поваренную соль, вознаграждают животных, если те ищут соль, чтобы удовлетворить свою потребность в натрии. <И Некрасов тут же: «Вкусны ли, милая, слезы соленые с кислым кваском пополам?»>

Азота в организмах животных в среднем вдвое больше, чем в растениях. Так что те, кто употребляет в пищу растения (человек в том числе) могут столкнуться с дефицитом азота в рационе.
Некоторые из этих видов тоже едят больше, чем им требуется, и избавляются от излишков. Например, червецы, насекомые-паразиты, подобно тлям, пьют сахаристый сок, текущий по жилкам растения. При этом они усваивают из выпитого небольшие количества азота и столько сахара, сколько им нужно. Излишки сахара насекомые выделяют в виде сладких испражнений, которыми питаются муравьи, а люди порой едят как деликатес. (Считается, что библейская манна небесная могла быть выделениями тамарискового маннового червеца.) А вот млекопитающим подобный подход не годится.
Но вкусовые рецепторы, реагирующие на азот, не были известны до 1907 г., пока профессор химии Икэда Кикунаэ не решил установить происхождение приятного привкуса в бульоне.
Результат (пятый базовый вкус) он назвал «умами». Слово «умами» происходит от слов «вкусный» (umai) и «сущность» (mi). Оно также означает «искусство, которым наслаждаются», особенно применительно к техникам живописи.
Глутаминовая кислота — строительный кирпичик белка, а потому надежный индикатор присутствия в пище азота. <Ну, немного менее надежный с тех пор, как эту обманку стали пихать в пакетные «мясные» супы…> Вкус умами — это вкус, вознаграждающий нас за то, что мы добыли азот. Последующие исследования других японских ученых показали, что, помимо глутаминовой кислоты, вкус умами дают также два рибонуклеотида — инозинат и гуанилат.
Вкусовые рецепторы умами (глутаминовой кислоты) открыли лишь в 1999-2001 годах, а рецептор, реагирующий на инозинат и гуанилат, — еще позже.

Самый быстрый из путей эволюции вкусовых рецепторов — это мутации. Гены вкусовых рецепторов обычно большие и потому склонны накапливать мутации, которые бесповоротно их повреждают и уничтожают. За миллионы лет гены тех или иных рецепторов неоднократно ломались, когда желания (или их отсутствие) не совпадали с потребностями животного.
Так, у хищника в рационе обычно присутствуют азот и фосфор, а также жир и сахара в необходимой ему концентрации. Соответственно, у кошачьих, имеющих рецепторы сладкого, не повышаются шансы на выживание и репродуктивный успех по сравнению с теми, у кого их нет. Даже напротив, они понизятся, если животные, вместо того чтобы охотиться, будут тратить время в поисках нектара.
Поэтому когда у какой-то древней кошки произошла поломка гена «сладкого» рецептора, эта кошка не просто выжила, а стала предком всех живущих ныне кошек. Ни у одного современного вида кошачьих нет работающих рецепторов сладкого вкуса. Если вы дадите коту сахарное печенье, он просто не почувствует его сладости.
У других хищников, таких, как морские котики, восточные бескоготные выдры, пятнистые гиены, фоссы и дельфины-бутылконосы, рецепторы сладкого вкуса также поломаны.
У морских львов поломаны еще и рецепторы умами. А у дельфинов все зашло еще дальше. Они больше не чувствуют ни сладкого, ни соленого, ни вкуса умами. Они процветают, руководствуясь лишь чувствами голода и насыщения, а также еще убеждением, что все, что движется как рыба, является обедом.
Наша любовь к сладкому досталась нам в наследство с тех времен, когда мёд был практически единственным и не часто встречающимся источником чистых углеводов — отличного способа зарядить организм энергией. И рецепторы «сладкого удовольствия», запускавшие дофаминовую реакцию, активно мотивировали заглотать этого счастья побольше, с запасом!
Сегодня, когда сладости (да и к тому же на основе сахарозы — чисто химического соединения) окружают нас со всех сторон, эта установка не идет на пользу нашему здоровью.

А вот почему у нас имеются рецепторы кислого вкуса? Все существующие объяснения на этот счет неполны.
По одной из гипотез, они возникли в ходе эволюции, чтобы помешать животным поедать пищу с высоким содержанием кислот, которая может им повредить. Это возможно, но в природе достаточно редко встречается пища, кислая настолько, чтобы причинить реальный вред.
Вторая гипотеза связана с ценным витамином С. Способность определять его наличие в пище особенно важна для тех животных (включая приматов), организм которых не может сам его вырабатывать.
Гипотеза интересная, но касается только незначительной части видов, для которых кислый вкус привлекателен. Между тем все исследованные на сегодняшний день млекопитающие, птицы, рыбы и амфибии, по-видимому, обладают рецепторами кислого вкуса. При этом реакция их на кислые вкусы в основном отрицательна. Но есть и исключения: домашняя свинья, ряд обезьян (в том числе макаки и шимпанзе) и человек.
Некоторые плоды кислы и в состоянии зрелости: лимоны, сливы, дикие яблоки и т. п. Но даже сладкие плоды становятся кислыми, если при брожении преобладают определенные бактерии. Обезьяны обнаруживают пристрастие к таким забродившим плодам, хотя, переборщив с их употреблением, страдают самым настоящим похмельем. Тем не менее их печень (как и печень человека) хорошо приспособлена к расщеплению алкогольных токсинов. А люди в процессе эволюции даже научились получать эйфорию от употребления алкоголя. Пока еще неясно, когда развилась подобная реакция и является ли она адаптацией или просто случайным результатом.
Кислота в ферментирующейся (забродившей) пище, будь то мясо или фрукты, вырабатывается одной из двух групп бактерий — либо молочнокислыми, либо уксуснокислыми. Обе группы выделяют кислоту как средство защиты, чтобы уничтожить конкурентов. А в число видов, с которыми они конкурируют, входят бактерии, опасные для млекопитающих. Поэтому в кислой пище практически всегда отсутствуют патогены. Этот факт, давно известный людям, которые пекут дрожжевой хлеб, квасят овощи и варят пиво, привел к соображению, что, возможно, приматы полагаются на кислый вкус, чтобы отличить пищу, «испорченную» полезным способом, от сгнившей и опасной для жизни.

Для всех этих вкусов у животных имеется лишь один или два (для соленого) типа вкусовых рецепторов.
Но рецепторов, реагирующих на горечь, существует множество. Они позволяют животным определять потенциально опасную пищу — и каждый из них реагирует на одно или более химическое вещество либо класс веществ.
Например, один из наших «горьких» рецепторов взаимодействует с абсинтином, содержащимся в полыни. Другой рецептор реагирует на стрихнин; третий — на носкапин, содержащийся в растениях семейства маковых. Четвертый воспринимает гликозид салицин, которого довольно много в ивовой коре (а также аспирин), пятый — кофеин… и т. д.
Так как способность избегать токсичных веществ исключительно важна для выживания, то рецепторы горького вкуса обычно эволюционируют довольно быстро. Как правило, животные разных видов обладают такими «горькими» рецепторами, которые соответствуют опасным соединениям, наиболее распространенным в их местообитаниях.
Неприятное ощущение, связанное с горькими веществами, у всех живых существ субъективно, как и ощущение соленого или сладкого. Его главный смысл в том, чтобы вызвать неудовольствие и отогнать животных от вещей, избегать которых самостоятельно им не хватает ума. Если горькое вещество попадает в организм в высокой концентрации, оно может вызвать тошноту: рецепторы горечи сообщают нам, что дело плохо, а затем помогают избавиться от вредного вещества.
Для первых наземных травоядных Земля стала неисчерпаемым источником салата. Однако ненадолго. Виды растений, которые смогли обзавестись ядовитыми листьями, плодами или семенами, выживали намного чаще.
Некоторые из защитных средств были физическими. Например, частицы кремния в некоторых степных и луговых растениях отпугивают даже самых крупных травоядных млекопитающих. Кремний придает этим травам крайне неприятную текстуру.
Однако во многих случаях защита была химической: яды.
Различные подвиды, например, тимьяна вырабатывают разные защитные ароматы. Это отчасти обусловлено тем, какие травоядные или иные их враги наиболее многочисленны в этих местах. Тимьяновый базилик, который произрастает в Средиземноморье, вырабатывает намного меньше ароматических соединений, если растет на участках, недоступных для коз и овец. Там, где овец мало, а много слизней, лучше растет та разновидность тимьяна, которая источает аромат, отпугивающий слизней.
Ароматы растений Средиземноморья и Ближнего Востока — результат тысячелетий выпаса коз и овец в этих регионах. Остаются те виды и разновидности, которые защищены лучше остальных. Самый распространенный вид тимьяна в современной Европе — это вид с самыми сильными химическими средствами устрашения.
А еще растения приспособились вырабатывать ароматы, которые сами по себе не ядовиты, но предупреждают о наличии токсинов и тоже успешно отпугивают врагов.
Люди научились дозировать потенциально опасные горечи, например, употребляя кофе или хмелевое пиво, — хотя каждое из 15-ти различных соединений, содержащихся в хмеле, воздействует как минимум на один из трех человеческих рецепторов горечи.
Использовать пряности — значит игнорировать предостережения природы. Мы собираем растения с высокими концентрациями защитных химических веществ и добавляем их в свою пищу, обычно в малых количествах.
Так, химические вещества, связанные с горечью одуванчиков и укропа, — это яды. Душистые запахи чеснока, мяты, тимьяна и укропа — предупреждения о наличии ядов. Однако мы настолько привыкли к вкусам и ароматам пряностей, что не задумываемся, насколько необычно употреблять их внутрь.
Как получилось, что мы убедили себя, будто пряности приятны на вкус? Почему мы вообще начали их употреблять?
Самый правдоподобный ответ — для того, чтобы уничтожать присутствующие в пище патогены. Растительные горечи не давали патогенам размножаться в пище, оставленной на один или несколько дней.
Процент пищевых патогенов, рост которых замедляют те или иные специи:
лимон или лайм — 27
сельдерей (семя) — 30
анис — 35
имбирь — 35
черный перец — 38
кардамон — 49
петрушка — 50
базилик — 50
мускатный орех — 52
укроп — 52
кориандр (семя кинзы) — 52
фенхель — 56
шалфей — 59
мята — 63
тмин — 70
горчица — 76
майоран — 76
розмарин — 78
красный перец (паприка) — 80
лавровый лист — 82
лемонграсс — 85
гвоздика — 86
зира (кумин) — 87
эстрагон (тархун) — 88
корица — 89
тимьян или чабрец — 91
душица (орегано) — 100
душистый перец — 100
лук — 100
чеснок — 100
Чеснок и другие луковые обладают особенно уникальным арсеналом.
У чеснока это два ключевых компонента: аллиин и аллииназа. Они хранятся в клетках зубчиков чеснока по отдельности (в цитоплазме и вакуолях соответственно) и входят в контакт только при повреждении клеток луковицы: аллииназа соприкасается с аллиином и моментально превращает его в аллицин, который и придает чесноку характерный едкий запах.
Аналогично обстоит дело с луком, только у лука происходит вторая реакция, в которой аллициноподобные соединения превращаются в разнообразные вещества, известные как «лакриматоры» (чеснок тоже их вырабатывает, но репчатый лук — намного больше). При контакте с глазами лакриматоры вызывают слезотечение, а затем распадаются на серную кислоту и другие, еще более раздражающие соединения.
Шишки хмеля поначалу добавляли в пиво ради пищевой безопасности. Они помогали убивать бактерии, из-за которых пиво портится. В результате традиционные сорта пива с хмелем хранились дольше, и их легче было транспортировать. При этом вкус хмеля изначально не был приятным для любителей пива. Со временем, однако, количество любителей хмеля росло: он привнес в пиво новое, незнакомое измерение.
Черный перец — одна из нескольких пряностей, на которые реагирует особый рецептор на языке, связанный с совершенно иным типом вкусовых ощущений, настолько уникальным, что у него есть специальное название — хеместезис. Хеместезис имеет место тогда, когда химические вещества из пищи приводят в действие рецепторы, связанные с болью или осязанием.
Активный ингредиент зерен черного перца — пиперин. Он идеально соответствует рецептору TRPV1 у нас во рту, приспособленному эволюцией реагировать на повышенную температуру. Если вы отхлебнете слишком горячего кофе, то именно TRPV1 пошлет сигнал в ваш мозг. Рот горит!
Пиперин из черного перца попадает на эти же рецепторы и возбуждает их, как если бы это было что-то очень горячее. Острый вкус черного перца вызван тем, что «ключик» пиперина подходит к «замку» TRPV1. Таким образом пиперин обманывает ваш рот, заставляя поверить, что он ощущает настоящий жар.
Капсаицин, активный компонент красного перца, действует так же. Более того, соединение, присутствующее в корице, оказывает похожий эффект, только более мягкий.
Химические вещества в хрене, васаби и горчице тоже активируют этот рецептор. Однако они больше воздействуют на нос (где у человека тоже есть рецепторы TRPV1), а не на рот — поэтому они не только жгут язык, но и вызывают щекочущее ощущение в носу. А если вы переборщите с этими приправами, то почувствуете, как горит во рту и жжет и щекочет в носу.
Нечто обратное происходит, когда мы употребляем мяту. Большинство ее видов содержат ментол. Во рту он связывается с рецептором TRPM8, ощущающим холод. Так ментол вызывает иллюзию охлаждения.
А вот сычуаньский перец, не родственный ни черному, ни красному перцу, воздействует на рецептор тепла TRPV1, но также на рецепторы KCNK и TRPA1, которые, срабатывая, вызывают щекочущее ощущение.
Некоторые растения, по-видимому, вырабатывают эти соединения для того, чтобы плоды достались определенному распространителю, а не кому-то другому.
Так обстоит дело с перцем чили. В ходе эволюции он научился вырабатывать капсаицин. Плоды без капсаицина часто повреждаются грызунами, которые разносят семена не очень далеко. Но перцев с капсаицином грызуны избегают: они недостаточно сообразительны, чтобы понимать, что жжение у них во рту не представляет реальной опасности. Однако у птиц рецептор, реагирующий на тепло, слегка отличается от рецептора млекопитающих, и этих различий достаточно, чтобы капсаицин не приводил его в действие. Поэтому когда птицы поедают перцы чили, то не испытывают жжения: они преспокойно склевывают плоды и затем с пометом разносят семена на другие участки.

Люди куда хуже различают ортоназальные (внешние) запахи, чем собаки или свиньи. Зато у них гораздо лучше развито ретроназальное обоняние, добавляющее новые оттенки сложному вкусовому впечатлению: вкус, аромат, текстура пищи, находящейся уже во рту. <Все сразу вспомнили ковид — или хотя бы элементарный насморк — и какой уныло-безвкусной становится еда, когда не ощущаешь ее запаха!>
Эта способность связана с ориентацией носа относительно головы и с тем, как человек держит шею относительно туловища. У прочих приматов, включая шимпанзе и горилл, данное свойство выражено слабее.
Можно не любить ортоназально воспринимаемые ароматы квашеного мяса или рыбы, но любить те же ароматы и вкусы, воспринимаемые ретроназально.
Таково, например, блюдо из квашеной рыбы, обожаемое в Швеции, — сюрстрёмминг. Он состоит из полностью перебродившей селедки. Его едят с тонкими лепешками. Для тех, кто ест, это деликатес. Однако запах, воспринимаемый с помощью ортоназального обоняния, достаточно неприятен даже для любителей — причем настолько, что сюрстрёмминг обычно едят на открытом воздухе. В число запахов этого блюда входят соединения, которые пахнут тухлыми яйцами (сероводород), прогорклым маслом (масляная кислота) и уксусом (уксусная кислота). «Вонючая рыба, о-о-о, обожаю вонючую рыбу. Пахнет не очень, но это точно вкусно…»

#даты #литература #цитаты #длиннопост
Урожайный на юбилеи месяц! 200 лет М.Е.Салтыкову-Щедрину.
Полистаем немножко.

«История одного города».
Первое привычно выскакивающее слово — «карикатура». Прототипы некоторых глуповских градоначальников очевидны: Сперанский, Павел I, Александр I, Николай I...
Однако целый ряд образов строится на чистом гротеске: у одного персонажа голова фаршированная, у другого на плечах и вовсе механический органчик… И сам глуповский хронотоп растяжим. Вроде бы город, и даже весьма заштатный, временами он ведет себя как государство и даже граничит с Византией (прозрачный намек на историческую отсталость). Переплетаются времена, то и дело всплывают заведомые анахронизмы.
Глупов — не пародия на конкретных лиц и события. Это сатирическая модель истории, управляющие ею закономерности, запечатленные в художественном образе. История Глупова есть история циклов: пассивность народа → произвол власти → кризис → бунт → карательные меры → снова пассивность...
Судьба любого «диссидента» внутри этого механизма печальна. Автор книги «Письма к другу о водворении на земле добродетели» живо превращается в мятежника: власти без труда находят в его писаниях «в омерзение приводящие злодейства». Ежели Богу угодно, чтоб быть на земле клеветникам, татям, злодеям и душегубцам, — стало быть, всякие потуги на водворение добродетели есть мятеж против замысла Божия. И против государства, само собой!
А сам народ? Когда его терпение лопается, он бунтует: глуповцы либо массово падают на колени (за чем обыкновенно следуют административные меры усмирения и пресечения), либо азартно несутся скидывать с колокольни какого-нибудь Степку да Ивашку. И озираются: лучше стало жить? Нет? Тогда топят в речке Порфишку да другого Ивашку; потом Тимошку да третьего Ивашку… Причины, по которым избирается тот или иной козел отпущения, никогда не упоминаются. Впрочем, не ведомы они и самим глуповцам.
Закон глуповской жизни заключается в бесконечной повторяемости явлений, в замкнутом круге самовоспроизводящихся отношений власти и народа. Так аллюзии на прошлое волшебным образом превращаются в «пророчества» о будущем.
Двоекуров, «цивилизовавший» глуповцев посредством введения горчицы и лаврового листа, — очевидное воспоминание о картофельных бунтах 1830–40-х гг. Но у читателя советской эпохи были и свои ассоциации: кукурузные злоключения хрущевского времени. Однотипные последствия порождались одинаковыми обстоятельствами. Прошло больше ста лет, поменялась власть — но ответственные решения по-прежнему принимал один, притом некомпетентный человек.
Такого рода злободневных параллелей в романе множество — причем многие не имеют прямых аналогий в прошлом. Особенно это заметно в последних главах, посвященных правлению Угрюм-Бурчеева.
Одна из его наиболее героических затей заключается в попытке остановить течение реки и завести собственное море. Она напоминает знаменитый проект ХХ века — изменение русла северных рек (которое привело бы к экологической катастрофе) и реально осуществленное превращение ряда крупных рек, прежде всего Волги, в «цепь каналов, шлюзов и морей», также обернувшееся печальным нарушением экологического баланса.
Глупов переименовывается в «вечно-достойныя памяти великого князя Святослава Игоревича город Непреклонск». Практика повального переименования городов тоже полностью принадлежит уже советской эпохе.
Праздников в угрюм-бурчеевском мире два.
Тут легко угадываются первомайские и октябрьские демонстрации; совпадает даже время и повод.
Прототипом Угрюм-Бурчеева чаще всего называют Аракчеева, создателя проекта военных поселений. Это справедливо. Но стоит обратить внимание на то, что Щедрин поставил Угрюм-Бурчеева в конце всех глуповских «времен»: после него уже нет ничего.
А в необычной визионерской книге Д.Андреева «Роза Мира» подчеркивается поразительное — даже внешнее — сходство этого персонажа со Сталиным.
Основа и объяснение этого сходства — тоталитарная казарменная утопия.
В угрюм-бурчеевском проекте преобразования города предусмотрена тотальная стандартизация жизни. Одинаково расставлены одинаковые дома, населенные одинаковыми людьми, и окна этих домов солнце и луна «освещают одинаково и в одно и то же время дня и ночи». Распорядок дня, бытовые реалии напоминают о самых уравнительных идеях Т.Мора и Т.Кампанеллы, негативно шаржированных. Само собой, для поддержания этого порядка требуются доносчики и шпионы. В идиотическую утопию попадает и космос, небесная механика. «Над городом парит окруженный облаком градоначальник… Около него… шпион!»
Великий план неприятно нарушает существование реки, которая возмущает однообразное благолепие. И река становится искусственным морем — правда, всего на один день. Когда с трудом утвержденная плотина рушится, Угрюм-Бурчеев решает оставить место, где «не повинуются стихии». Зловещая карикатура Исхода — истории скитаний в пустыне израильского племени под водительством Моисея. Новый пророк ведет глуповский народ к земле обетованной.
Знаменитая развязка романа — приход ОНО — трактовалась различно. Здесь видели и революцию, и еще более жестокую реакцию… Взаимоисключающие мнения наводят на мысль, что финал имеет более общий смысл. В нем различимы очертания Апокалипсиса:
Идиотство агрессивно: не встретив сопротивления в социуме, оно атакует природу, мироздание. — «Погасить солнце, провертеть в земле дыру, через которую можно было бы наблюдать за тем, что делается в аду, — вот единственные цели, которые истинный прохвост признает достойными своих усилий…». Концом таковых усилий может быть не иначе как та или другая мировая катастрофа. Щедрин не берется предсказывать, какую конкретно форму она примет: военную, социальную, экологическую — ясно только, что бесконечное «глуповство» добром кончиться не может.
Точность предсказаний сатирика имеет ту же природу, что точность расчета, выполненного по формуле. Даже портретное сходство объяснимо: да, Угрюм-Бурчеев и внешне похож на Сталина, но также и на Аракчеева, и на Николая I… ведь угрюм-бурчеевщина — их общий знаменатель, да и на кого может быть похож поборник казарменной идеи, как не на солдафона?
Военные поселения Аракчеева и ГУЛАГ — звенья единой цепи. Щедрин написал обобщенную модель тоталитарно-полицейского государства, опираясь на которую, можно вывести заключение для всех подобных случаев.

«Господа ташкентцы».
«Ташкентство» у Щедрина — такой же обобщенный образ имперски-колониального стиля администрирования, «азиатских» методов власти и действия.
Обыгрывая ассоциативную цепочку «Ташкент — Азия — бараны», Щедрин создает иронический образ баранов-обывателей, которые «к стрижке ласковы, подгибают под себя ноги и ждут». Это тоже ташкентцы.
Ташкентец-администратор — разрушитель по своей природе, потому что в приказном порядке как-то способнее уничтожать, чем творить. Бесполезно приказывать ему открыть Америку. Но вот если повелеть «всех этих Колумбов привели к одному знаменателю» — «вы не успеете оглянуться, как Колумбы подлинно будут обузданы, а Америка так и останется неоткрытою».
Однако самым пугающим видится «преемственность Ташкентов». Одни формы азиатчины сменяются другими, и конца этой череде не предвидится:
Неизменность методов внушала писателю серьезные сомнения в новизне проводимых с их помощью идей…

«Помпадуры и помпадурши».
Сатирик превратил в имя нарицательное фамилию любовницы Людовика ХV. Но «помпадурство», как его видит Щедрин, не сводится к фаворитизму в узком смысле слова.
Помпадуры — лица, вознесенные к власти не по заслугам. Помпадур — это любой некомпетентный администратор, любой, кто уверен, что закон для него не писан, а должность существует исключительно для удовлетворения его личных потребностей.
«Сделайте меня губернатором — я буду губернатором; сделайте цензором — я буду цензором. Всем быть могу; могу даже быть командиром фрегата «Паллада»…» — вот кредо помпадура, свято убежденного, что никаких познаний для применения власти не требуется. Прототипом этого высказывания послужила знаменитая верноподданническая фраза писателя Кукольника: «Прикажет государь, завтра же буду акушером». Впрочем, и нынешний чиновник так же убежден, что может руководить чем угодно, не будучи специалистом: всё, что требуется — быть преданным власти, «колeбаться вместе с линией партии».
Помпадуры бывают и драконствующие, и либеральные, но полемика псевдоубеждений сводится к тому, что первые призывают: «шествуй вперед, но по временам мужайся и отдыхай!», а вторые возражают: «отдыхай, но по временам мужайся и шествуй вперед!» И самые благие намерения помпадура сводятся в лучшем случае к изданию указов о прекращении холеры (коим холера не повинуется) или о разрешении курить на улицах — впрочем, с исключениями, коих следует 81 пункт.
В конечном счете наилучшим помпадуром оказывается тот, который ни во что не вмешивается. Он предпочтительнее всех «деятелей», потому что (ядовито замечает автор) «даже малый каменный дом все-таки лучше, нежели большая каменная болезнь».
Вроде бы идет эпоха реформ — но пресса опасается их обсуждать.
Кто пишет эти странные передовицы? Старые знакомцы русского читателя! Cреди сподвижников помпадуров, помимо Ноздрева, Скотинина и Держиморды, — «лишние люди» из романов Тургенева и Гончарова. Щедрин использует знакомые образы, чтобы показать нравственную деградацию вчерашних «героев времени», скисших после утраты независимых доходов.

«Господа Молчалины».
На взгляд сатирика, бывшие Чацкие и Рудины оказались ниже своей репутации и призвания. Что они реально сделали? Например, Рудин, вернувшийся из Европы, возглавляет департамент «Распределения богатств». Но года через три, ничего не распределив и соскучившись, уезжает обратно, да и департамент уже переформирован в «Предотвращения и Пресечения».
В условиях пореформенной жизни вчерашние «оппозиционеры» показали себя не с лучшей стороны: это просто несколько более бойкие и образованные пустословы, которые не столько, пожалуй, изменились, сколько вполне выявили себя — как родственники Загорецких и Репетиловых. А сами реформы?
И в этих уголках счастливейший удел — молчалинство. Заурядность Молчалиных смягчает их оценку. Что с них взять?
В то же время, напоминает Щедрин, при безотчетном посредстве этих людей, их руками творится зло: судьи и палачи «ничего не могли бы, если бы у них под руками не существовало бесчисленных легионов Молчалиных».

«Дневник провинциала в Петербурге».
Пореформенную Россию охватила лихорадка наживы. В воздухе пахло бешеными деньгами, и «приватизаторы» азартно гонялись за выгодными концессиями.
А чем занимается интеллигенция, вкупе с прессой? Мысль небезопасна — стало быть, в ход идет имитация мысли, словоблудие — надо же как-то жить! И желательно хорошо...
И вот интеллигенция усердно зарабатывает себе на маслице и пастилу. Трудится экономист, собирая материал для исследования «Куда несет наш крестьянин свои сбережения?» Трудится историк, сочиняя статью «К вопросу о том, макали ли русские цари в соль пальцами или доставали оную посредством ножей?» Трудится филолог, автор диссертации «Русская песня: “Чижик! чижик! где ты был?” перед судом критики»… Для них Щедрин тоже подобрал кличку:
«За отсутствием настоящего дела и в видах безобидного препровождения времени» учреждается учено-литературное общество под названием «Вольный Союз Пенкоснимателей». «Вольность» его утверждает себя «в свободе от грамматики, этого старого, изжившего свой век пугала». Устав Союза гласит:
Сатирика всю жизнь преследовали упреки и окрики, смысл которых сводился к тому, что он подрывает «краеугольные камни», на которых общество покоится: семью, собственность и государство.
Всё это — дымовые завесы, обеспечивающие спокойствие и безопасность тех, кто под их прикрытием обделывает свои делишки. Попытка потревожить их в этом почтенном занятии, естественно, вызывает вопли о «потрясении основ».

«Благонамеренные речи».
Какое же понятие имеет обыватель о государстве? А никакого. Чиновники путают его — кто с начальством, кто с казной... Народ — с полицией и налогами. Образованные люди благородно кивают на Европу: дескать, вот где настоящее государство.
А так ли это? Государство ограждает собственность и безопасность. Но это относится к обеспеченному меньшинству. А остальные? Какую их собственность и безопасность это государство обеспечивает? А вот отбирать оно умеет хорошо... Революции и войны в той же Европе показывают, что народ, в сущности, не понимает, ни что он разрушает, ни что ему предлагают защищать. И в глубине души даже убежден, что при любой власти хорошо будет лишь тем, кому и сейчас хорошо, — «уверенность печальная и даже неосновательная, но тем не менее сообщающая самому акту всеобщей подачи голосов характер чистой случайности».
А когда у избирателей такое понятие о государстве, чем выборы предпочтительнее метания жребия?
Между тем «благонамеренные» усердно бдят: обыватели доносят на инакомыслящих, а столпы правосудия делают себе карьеру на громких судебных процессах.
Лгуны, рассуждает Щедрин, бывают двух сортов: лицемерные и искренние. Первые втихомолку потешаются над собственной демагогией и обманутыми ею дурачками; вторые твердо в нее верят, но от того ложь не перестает быть ложью.
Первый сорт лгунов представляется даже более терпимым: возможно, лицемеры омерзительнее, чем фанатики, но…
В смутных сумерках законодательства, при замешательстве тех, кому препятствует честность или нерасторопность, растут, как грибы, новые состояния и новые дельцы. Им Щедрин дает кличку «чумазые». Существуют они за счет тех, кому деликатно твердят: «Уж очень вы, сударь, просты!»
Глупость, с точки зрения обывателя, — неиспользованная возможность смошенничать. Вы могли обыграть в карты и не обыграли, вы ничего не украли, управляя чужим имением, вас надули при покупке: «очень уж вы просты!» «Дурак, а дураков учить надо». Отдал расписку, не получив еще денег, — дурак! Воры обчистили — дурак! Давали взятку, не взял — дурак! «Я слышу наглый панегирик мошенничеству, присваивающему себе наименование ума», — резюмирует рассказчик.

«Убежище Монрепо».
Пореформенная Россия, казалось, открыла путь к инициативному «свободному труду».
Но новые законы не изменили ни старого менталитета, ни старых практик. Механизм, двигавший крепостную экономику, исчез, а нового не завезли. Раньше был страх, работа из-под палки. Теперь…
Герой очерка, незадачливый землевладелец, разбирается с идеей наемного труда, листая сельскохозяйственный справочник Бажанова. Там утверждается, что двое рабочих могут вспахать в день десятину земли.
Но что значит «могут»? А если не вспашут — что тогда? «Доказывать ли, с Бажановым в руках, что священный долг каждого рабочего — вспахать не менее полудесятины?» Драться с ними? Судиться? Рассчитать небойкого работника? — но завтра другой «не допашет ровно столько же, а быть может, и больше». Русский «вольный работник» — тот же вчерашний крепостной.
Отпахав, наемник бросает инструменты под дождиком в поле и, на замечание хозяина, что их надо убрать под навес, — уберет, скрепя сердце. На второе замечание ответит: да что им сделается за ночь! На третье — «ответа не последует, но на лице прочтете явственно: ах, распостылый ты человек!» Четвертый раз напоминать уже не захочется.
Зато вокруг Монрепо, зорко наблюдая за его невзгодами, уже кружат те самые «чумазые» — новый культурный слой, состоящий «из кабатчиков, процентщиков, банковых дельцов и прочих казнокрадов и мироедов». Это не новая экономическая сила, а «ублюдки крепостного права», рвущиеся «восстановить оное в свою пользу, в форме менее разбойнической, но несомненно более воровской».
Редкий случай — Щедрин высказался почти напрямую:
Такой прагматизм кажется мелким: щи и пиво для полного счастья? Не наши ли писатели всегда отстаивали духовные идеалы?
Щедрин поясняет: если это есть — значит, государственная казна не расточается, а рубль равен рублю. Если это есть — значит, земля приносит плод сторицею, деревни в изобилии снабжены школами, в массах господствует трудолюбие и любовь к законности, а за границу везутся заправские избытки, а не то, что приходится сбывать во что бы то ни стало, вследствие горькой нужды. Именно степенью довольства и процветания жителей в норме измеряется успешность государства. Вместо того налицо желание отделаться демагогией, словесными заклятиями.
Это блудливое стремление лечить все язвы пластырями из громких слов и преследовать, как врага отечества, всякого, кто посмел бы усомниться в действенности такой медицины. Отечество смешивают «с государством и правительством, подчиняя представление о первом представлению о двух последних», — трюк, дающий неограниченные полномочия на травлю инакомыслящих.

«Письма к тетеньке».
Щедринская «тетенька» — собирательный образ благонамеренной русской интеллигенции, воспитанной на идеях Белинского и Герцена. Ей-то повествователь и надеется раскрыть глаза на уловки власти, желающей под предлогом охраны порядка натравить общественное мнение на всякое инакомыслие как «потрясение основ».
Попытка истребления на корню свободной мысли — «заблуждений», якобы подрывающих общественный порядок, — оценивается Щедриным как дорога к исторической стагнации. Любой прогресс покупается ценой проб и ошибок. Для того чтобы возымела начало культура, кому-то давным-давно необходимо было усомниться в целесообразности сидения в пещере. И если все сомнения взять и запретить, в перспективе предстоит возвращение в первобытное состояние «с обросшими шерстью поясницами, а быть может, и с хвостами!»
Еще одна тема — новая, выборная русская администрация. Земство хотя и имело очень ограниченные полномочия, но внушало надежды как первый шаг к демократизации.
Как ни странно, этот демократический почин не вызвал восторга у демократа Щедрина. Почему?
В земство подались те из вчерашних «хозяев жизни», которые после реформы остались не у дел, люди отменных аппетитов, хотя и не отменных дарований. Кого же и выбирать, как не тех, кто свободен «не только от дела, но и от еды»?
Личности эти — сатирик присваивает им собирательную фамилию Дракины — нюхом отыскали на новом поприще пирог пожирнее, вокруг которого привычно устроилась старая бюрократия — Сквозники-Дмухановские (фамилия Городничего из «Ревизора»).
Эта битва за прерогативы не внушает оптимизма, не только в том смысле, что дорвавшиеся до пирога голодные рыла не обещают ничего, кроме приумножения класса нахлебников на шее общества. Дракины со своим голодным задором видятся явлением настолько злокачественным, что повествователь горестно восклицает: «А мы-то с вами на Сквозника-Дмухановского жаловались!» Щедрин специально оговаривается, что отнюдь не влюблен в Сквозника-Дмухановского, а только призывает помнить, что всё относительно.
Раздражает уже притязание Дракина на любовь в качестве народного избранника, «излюбленного человека»:
А главное —
Выборная власть, чувствуя свое калифство на час, торопится нахватать впрок, обеспечить на веки вечные и себя и своих присных — и потому рвет свой кусок с азартом, незнакомым даже Сквозникам-Дмухановским, над коими не висит дамоклов меч выборного срока.

«Современная идиллия».
Интеллигенция занята решением насущной задачи: откреститься от подозрений в неблагонадежности. Ее испуганно-покаянный пыл Щедрин обозвал словечком «годить».
Сначала «годить» оказывается как-то непривычно. Любая житейская мелочь провоцирует на рассуждения. Ветчина, которой герой закусывает водку, вызывает вопрос: «А вот кому эта свинья принадлежала? Кто ее выхолил, выкормил? И почему он с нею расстался, а теперь мы, которые ничего не выкармливали, окорока этой свиньи едим?» — «Сказано тебе, погодить!»
И традиционно подозрительные гуманитарии «годят»: пушкинисты собираются издавать «в двух томах с комментариями» пушкинский романс «Черная шаль» (впрочем, за их собраниями, на всякий случай, наблюдает городовой), а ученый историк тратит остаток жизни на подготовку труда «Род купцов Голубятниковых»…
Щедрин коснулся даже такой опасной темы, как политические процессы, в частности, знаменитый «процесс 193-х», поводом для привлечения к которому стал не какой-либо криминал, а «внушающий подозрение образ жизни» или «вредный образ мыслей». В «Современной идиллии» это суд над пескарем, который мятежно пренебрег троекратным распоряжением явиться в уху. Ослушание пескарей рассматривается как признак тайного преступного сговора. Таким образом, бежавшие из реки злоумышленники обвиняются: а) в измене отечеству; б) в сопротивлении власти; в) в составлении заговора.

«Мелочи жизни».
Приведу хотя бы одну цитатку, особенно мне близкую:
Спасибо за подсказку, дорогой Михаил Евграфович!

Сказки Щедрина часто используют басенный прием — зооморфизм. Пескари, караси, воблы, зайцы, медведи, орлы и прочая живность — не только дань цензуре. Это и удобный прием выделения доминирующей черты, и средство подчеркнуть дефицит человеческого начала, и способ внушить читателю мысль о том, что отношения щук к карасям, а волков — к зайцам определяются не их личным характером, а их биологическим видом. Кто там пытается растрогать хищников и подкупить их благородством, рассудительностью или смирением?
В реальности, как показал еще Герцен, действуют не этические, а причинно-следственные законы — не «за что», а «почему». Роковое заблуждение «карасей-идеалистов» — уверенность, что «щука зря не имеет права глотать». А беда их в том, что щуку вопрос о правах не волнует.
«— Едят-то разве “за что”? Разве потому едят, что казнить хотят? Едят потому, что есть хочется — только и всего», — увещевает карася опытный ерш. Но карасю все нипочем — он уповает на заветное слово, которое должно потрясти и усовестить щуку:
***
Ненависть преследовала его даже после смерти. В более чем сдержанном некрологе было написано: «Та форма сатиры, которую создал покойный Щедрин ценой растраты своего крупного дарования, отжила свой век».
Ну, сатирик-то, должно быть, просто счастлив…

#даты #литература #длиннопост
250 лет со дня рождения Эрнста Теодора Вильгельма Гофмана,
который впоследствии изменил свое третье имя на Амадей
в честь любимого композитора.

Родился он на границе пространств и времен, в будущем Калининграде и бывшем Кёнигсберге (Калинину в плане увековечения повезло больше, чем Ленину, Сталину и прочим товарищам, — ирония совершенно в гофмановском вкусе).
Междумирье останется спутником Гофмана на всю жизнь и многое определит в его духовном складе. Эпоха революции и наполеоновских войн, постоянно перекраивающаяся карта Европы и спорные территории, то и дело переходившие из рук в руки. Куда бы Гофман ни подался, — Варшава, Бамберг, Дрезден, Лейпциг, — война тащилась за ним по пятам: прусские, австрийские, русские и французские военные мундиры стали для глубоко штатского Эрнста-Теодора привычным зрелищем.
Его биография вообще не очень обычна.

#литература #даты #длиннопост
150 лет со дня рождения Джека Лондона.

Джек Лондон — автор разносторонний.
Однако тема фронтира, анималистика, социальные романы, приключения, фантастика и даже развлекательный «кинороман» «Сердца трех» — все эти пестрые жанры укладываются у него в общий проблемный блок «природа — человек — цивилизация». Человек в этой связке — переходное звено, постоянное поле битвы соперничающих начал, которые так важно — и так трудно — превратить в начала сотрудничающие.
Уже в своих ранних анималистических повестях Лондон исследовал прямо противоположные ситуации: пробуждение в домашней собаке древних животных инстинктов («Зов предков») — и превращение дикого волка в «цивилизованное» животное («Белый Клык»). Та же картина наблюдается и в более поздних произведениях: например, жизненные законы, исповедуемые героем романа «Морской волк», — те же самые, что открывает для себя пес в «Зове предков».

#даты #литература #длиннопост
250 лет Джейн Остен (1775–1817).
За 41 год своей недлинной жизни она написала шесть романов, о которых нельзя сказать, что они сохраняют популярность вот уже более двухсот лет. Нет — они сегодня более популярны, чем были в XIX веке — и даже чем в ХХ. Тенденция прямо обратная обычному погружению «старинных» писателей в забвение.
Сочинения Остен вообще не переводились на русский язык (да-да, и до революции тоже!), пока в 1967 году в серии «Литературные памятники» не вышел роман «Гордость и предубеждение»… и снова пауза.
В советских вузах незадачливую Джейн также не изучали. Конкретно у нас XIX век читал специалист по английской классике, который нашел время даже для Бульвер-Литтона (в те времена тоже нам почти не известного) и тем более для сестер Бронте, — но об Остен не было сказано ни слова. Хотя ничто, абсолютно ничто не мешало: программу курса составляет тот, кто его ведет.

#книги и #фанфики #писательство #статистика #длиннопост

Сначала у меня будет маленький #мемуар
В доисторические времена, когда у нас тока-тока начинали насаждать компьютеризацию — как водится, «сверху» и насильственным путем, — назначили меня по кафедре ответственной за этот процесс.
Тогда я еще по молодости полагала, будто наука должна отыскивать оптимальные методы для решения своих насущных проблем. Оказалось, что все с точностью до наоборот: требовалось отыскать проблемы, которые можно было бы решить предписанными методами.
Походила я на курсы, получила удостоверение «оператор персональных ЭВМ» (отпечатанное на пишмашинке) и под конец застенчиво призналась инструктору, что так и не поняла, с какой стороны мне подобраться к исполнению своей главной задачи.
— А в чем, собственно, она заключается? — осторожно поинтересовался наш местный Саша Привалов.

#даты #литература #длиннопост

7 (19) ноября 1825 года в Михайловской ссылке А.С.Пушкин завершил работу над трагедией «Борис Годунов».
И год, и число (7 ноября) по отдельности несут в себе значимые для нас политические ассоциации. — «Бывают странные сближенья», — как выразился сам автор по поводу другого своего произведения — шуточной поэмы «Граф Нулин», написанной в том же Михайловском 14 декабря 1825 года — в тот день, когда на Сенатской площади в Петербурге разыгрывалась в лицах одна из ярчайших драм российской истории.
«Борис Годунов» — не летопись и не исторический труд: это произведение художественное. И Годунов как литературный персонаж не тождествен историческому Годунову (как исторический Сальери не есть Сальери из «Маленьких трагедий»). Действительно ли Годунов был виновен в том, в чем его обвиняла молва, — этого вопроса Пушкин не ставит и не решает: у него другие задачи. «Тьмы горьких истин нам дороже…»
Толчком для создания трагедии послужили Х и ХI тома «Истории государства Российского» Н.М.Карамзина, вышедшие в 1824 году. А в художественном плане пьеса Пушкина близка к историческим хроникам Шекспира, с их соединением стихов и прозы, трагического и комичного.
Другое отличие от классической трагедии: «Борис Годунов» не завершался со смертью протагониста. Следом за ней происходят события огромной важности — и происходят уже без Годунова и помимо него. Собственно, власть над происходящим он теряет именно тогда, когда принимает власть над царством.
Объяснение этого парадокса подводит к одной из главных идейных посылок трагедии.
Пьеса начинается с согласия Бориса принять державу. Но представлено это событие очень нетрадиционно. Ни сам Борис, ни упрашивающие его патриарх и бояре на сцене не присутствуют. Вместо этого — толпа народа, сначала на Красной площади, а затем у Новодевичьего монастыря. Изображены притом даже не первые, а последние ряды этой толпы: им ничего не видно — да, в общем-то, и все равно, и они механически повторяют действия стоящих впереди:
Это равнодушие, послушная готовность подхватывать суфлируемые «сверху» реплики: «О Боже мой, кто будет нами править? / О горе нам!» — та часть вины, которая лежит на народе. Другая ее часть — на Борисе; притом он принимает ее сознательно.
Образ Годунова незадолго перед тем привлек и внимание поэта-декабриста К.Ф.Рылеева, в своих «Думах» трактовавшего этот персонаж в нужном ему духе, как мученика государственной идеи, ради которой он приемлет и терзания совести, и осуждение народа:
У Пушкина Годунов сложнее — и по характеру, вероятно, ближе к своему прототипу.

Исторический Борис Годунов поднялся до трона из опричников Ивана Грозного. Его положение при дворе упрочил сначала брак с дочерью царского любимца Малюты Скуратова, а затем брак его сестры Ирины Годуновой с царевичем, впоследствии государем Федором Иоанновичем. При молодом и простодушном Федоре Годунов, в качестве ближайшего родственника, стал и его другом, и опекуном, и фактическим правителем государства. Помимо Федора, между Годуновым и престолом осталось только одно препятствие — маленький царевич Дмитрий Иоаннович.
В 1591 году Дмитрий при туманных обстоятельствах погиб в Угличе. Молва упорно обвиняла в этой смерти Годунова, который после кончины Федора Иоанновича, последовавшей в 1598 году, принял царский венец. Фактически власть давно уже находилась в его руках, а сейчас перешла к нему и формально, так как род Мономаха с потомками Ивана Грозного прекратился. К версии убийства Дмитрия склонялся и Карамзин, добавляя, что в болезненном Федоре Годунов видел «явную жертву скорой естественной смерти» и не спешил, тем более что «как в течение всей жизни, так и при конце ее Феодор не имел иной воли, кроме Борисовой».
У Карамзина акцент сделан на властолюбивых устремлениях Годунова. Пушкин же принимает во внимание и общий характер государственной ситуации, который не мог не быть ясен Борису, столько лет стоявшему у трона. Ни слабый здоровьем и юродивый Федор Иоаннович, ни наследующий ему и тоже болезненный ребенок не могут быть реальными носителями власти. Она станет предметом спора честолюбивых бояр (трагедия и начинается рассуждениями князей, что они — царской «Рюриковой крови»). Бог весть, сколько бед ожидает Русь, пока этот спор будет тянуться! Так чем быстрее он кончится — тем лучше! Власть ведь все равно кому-то достанется, так почему бы не ему, Борису? Так и для всех будет лучше — ведь он самый опытный и мудрый политик, следовательно, и лучший правитель.
Добиваясь венца, Годунов рассчитывает этим актом объединить свой личный интерес с государственным. «Единое пятно» на его совести (так он его называет в пьесе) — смерть царевича.
Смыкание политической и моральной проблематики трагедии происходит именно в этой точке. Убийство — грех для человека. Но для правителя, который несет ответственность за судьбу государства и других людей, — будет ли оно грехом, если его ценой предотвратятся более страшные беды: раздор, мятежи, возможно, гибель тысяч?
В «Борисе Годунове» сформулирована теория «маленького зла», ценой которого предполагается купить общее благо, — будущая теория Раскольникова («да ведь тут арифметика…»). Как арифметическую задачу решает ее и Годунов.
Но арифметика не срабатывает — ни в том, ни в другом случае. В уравнении возникают неизвестные и не учтенные величины.
Предтеч героев Пушкина и Достоевского можно найти уже в Евангелии. На совете иудейских первосвященников и фарисеев, тревожащихся о судьбе народа, на который Иисус может навлечь гнев римлян, Каиафа говорит: «лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Иоан., ХI, 50).
Возможно, всё дело в том, кто именно этот «один человек»? Или нет?
Годунов получает власть и действительно употребляет ее на полезные для государства дела, но начинания его бессильно падают, оборванные цепочкой фатальных неудач: голод, пожары; глухое возмущение «черни», на которую царь жалуется после тщетных попыток привлечь ее на свою сторону:
Наконец над страной нависает зловещая тень Самозванца и предводимых им польских дружин.
Борису кажется, что виной всему неблагодарность народа и череда роковых случайностей («Мне счастья нет»). Если бы Пушкин держался того же мнения, это прикрепило бы трагедию к романтической традиции: герой, противостоящий, с одной стороны, толпе, с другой — враждебному року. Однако весь строй пьесы показывает, что от начала к концу развертывается цепь тесно связанных причин и следствий.
Пушкинские строчки легко становились своего рода формулами русской жизни, и «Борис Годунов» не стал в этом плане исключением: и «мальчики кровавые», и «еще одно, последнее сказанье», и «народ безмолвствует»… Среди них и восклицание Годунова: «Тяжела ты, шапка Мономаха!»
Его неявный смысл (с явным все понятно) связан с событиями, отраженными, в частности, в одном из первых русских исторических романов — «Клятва при Гробе Господнем» Н.А.Полевого (1832). Исходная точка его сюжета — завещание Владимира Мономаха, который передал великое княжение в обход существующего установления («лествичного права») своему сыну, а не брату; а его сын — своему.
В результате вместо одного законного носителя власти появляется несколько претендентов, у каждого из которых имеются какие-то свои права. Василий Косой и его брат Димитрий Шемяка восстают против великого князя Василия Темного — и вот уже русская земля охвачена междоусобной распрей. Даже единократное нарушение закона влечет тяжкие, со временем усугубляющиеся последствия; а попытки насильственного восстановления насильственно же нарушенной справедливости, в свой черед, влекут за собой новое зло.
Пушкинский Годунов — наследник Мономаха не по крови, а по духу — повторяет его роковую ошибку.
И теперь над Борисом тяготеет троякий суд: Бога, истории и его собственной совести. В той или иной мере все это — отражение народной ненависти, которая видит в нем мало что узурпатора — убийцу.
Неурожаи, стихийные бедствия, внезапная смерть жениха царевны Ксении могут, конечно, рассматриваться как вмешательство провиденциальных сил, казнящих грешника. Но ни одно царствование не протекало безоблачно. Подлинно зловещими эти события делает отношение к ним народного мнения, которое видит здесь перст Божий и, следовательно, возлагает ответственность на Бориса («Кто ни умрет, я всех убийца тайный…»). Наконец это обвинение звучит и в открыто брошенной Годунову реплике Юродивого: «Нельзя молиться за царя Ирода — Богородица не велит».
Если голос Юродивого — голос народа и Бога (не случайно его партия стала одной из центральных в опере М.П.Мусоргского), то летопись Пимена — приговор народа и Истории. Летописец Пимен появляется в трагедии единственный раз (сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре») — и только в этом качестве:
Григорий, которого рассказ Пимена и подвигает на его отчаянную затею, подводит итог:
Наконец, сам царь с горечью признается себе, что не достиг ни блага для Руси, ни счастья для себя самого: «Ни власть, ни жизнь меня не веселят…». Он мог бы устоять под тяжестью всех упреков, если бы обрел поддержку в сознании своей правоты, — но собственная совесть тоже свидетельствует против него. Со ступеней трона навстречу ему поднимается окровавленный призрак мальчика с державой и скипетром в руках:
Современник Пушкина И.В.Киреевский писал, что в трагедии царствует «тень умерщвленного Дмитрия». Она придает силу Самозванцу, который сам по себе — ничто перед Годуновым. У Отрепьева есть свои достоинства: он предприимчив, храбр, набрался кое-какого воинского опыта, — но это всего лишь авантюрист, и он стремится использовать обстоятельства в своих интересах, в сущности, так же, как это до него сделал Борис — только уже без мыслей об «общем благе» (искренность которых у Бориса проверке не поддается).
Отрепьев лишь повторяет его поступок и его логику: почему бы и не я? Более того, он много проигрывает Борису и опытом, и характером. Удача всего предприятия ставится под удар его опрометчивой откровенностью с честолюбивой красавицей, задумавшей увлечь царевича: «Я не хочу делиться с мертвецом / Любовницей, ему принадлежащей!» Сама Марина находит его несдержанность жалкой:
Не странно, что и Годунов не верит поначалу в серьезную опасность:
Армия, с которой Самозванец движется на Русь, — жалкая и нестройная орда в сравнении с регулярными войсками Бориса. Но он одерживает одну победу за другой; города сдаются без боя. За него — его имя. Народ видит в нем мстителя за попранную справедливость, не задумываясь еще о том, что за спиной Лжедмитрия — иноземные рати и мрачный закон, согласно которому зло рождает зло.
В трагедию поэт вводит своего предка, Пушкина, и доверяет ему произнести очень важные слова — о силе, которой держится любое историческое движение:
Грех Бориса отнюдь не нуждается в непосредственном вмешательстве Провидения, чтобы навлечь кару на его голову. Он сам влечет ее за собой. Именно преступление Годунова лишило его поддержки подданных, породило фигуру Самозванца и открыло дорогу всем дальнейшим бедствиям. Интересно, что в трактовке Карамзина звучат как раз провиденциальные мотивы: внезапная смерть Бориса, как громом его поражающая посреди торжественного приема, видится карой Божьей, которая и решает исход дела:
«И торжество самозванца было ли верно, когда войско еще не изменяло царю делом; еще стояло, хотя и без усердия, под его знаменами? Только смерть Борисова решила успех обмана».
Напротив, у Пушкина смерть царя кажется едва ли не избавлением, потому что все свидетельствует о близком крушении.
В «Борисе Годунове» отход Пушкина от фаталистической концепции истории и личности выразился не только в обнажении естественной логики событий. Человеку в мире Пушкина дан свободный выбор, и, как правило, даже выбрав неверный путь, он еще получает возможность поправить свою ошибку.
Получает эту возможность и Годунов. Обсуждая с Думой планы усмирения Самозванца, он неожиданно выслушивает такое предложение от патриарха: перенести в Кремль мощи царевича Дмитрия, обнаружившие свою чудотворную силу.
В продолжение речи патриарха устанавливается общее смущение, а Борис «несколько раз отирает лицо платком», — гласит авторская ремарка.
Смущение Бориса вызвано не только страхом приблизиться к останкам своей жертвы. Сделать для народа явным их могущество значит, конечно, погубить Самозванца (если он не Дмитрий, то кто же он?), — но это значит также погубить себя. Силу чудесного исцеления, как правило, получают мощи невинноубиенного, мученика. Между тем официальная версия отрицала убийство царевича.
В этот момент Борис еще может спасти Русь признанием своего греха. Но он не в силах на это решиться. И тогда судьба его определяется окончательно.
Финал трагедии замыкает композиционное и сюжетное кольцо. Снова народ, толпящийся у Борисовых палат. Он шумно приветствует Самозванца. Дети Бориса — царевна Ксения и помазанный на царство после смерти отца Федор — томятся в заключении. Вдруг к ним заходит группа бояр и стрельцов. Из дома доносится крик — и замолкает. На крыльцо выходит Мосальский со словами:
К власти снова приходит убийца. Возмездие оборачивается кровавым фарсом и очередным преступлением.
Пушкин показывает логику обоюдной драмы власти и народа. Безвластие немыслимо; но власть искушает и развращает своего носителя, соблазняя его, казалось бы, неотразимыми доводами. Можно ли эффективно править людьми, строго блюдя нравственные прописи? В свою очередь, народу суждено убедиться, какие далеко идущие последствия имело его равнодушие в начале трагедии и как опрометчивы были надежды на скорое восстановление справедливости.
Грех Бориса, который виделся ему единичным, изолированным злом, долженствующим впоследствии загладиться мудрым управлением, приносит плоды и выходит из-под его контроля еще при его жизни. Его поступок создает, выражаясь юридическим языком, прецедент. Не только Отрепьев спешит повторить его успех: казуистическая логика, оправдывающая благовидными соображениями соблазн нарушения долга и закона, повторяется и в рассуждениях Басманова, которому доверяет войска молодой наследник Годунова. Ему предлагают переметнуться на сторону Самозванца «и тем ему навеки удружить».
Обдумывая это предложение, Басманов отталкивается от весьма прозаических и меркантильных соображений о его выгоде и безопасности. Его смущают мысли о позоре, который он навлечет на себя, и, чтобы их заглушить, он пускает в ход магическую формулу: «народные бедствия», которые как будто должна предотвратить его измена:

Дальнейшие исторические события, оставшиеся за рамками трагедии Пушкина, но ему и его современникам отлично известные, обнаруживают стремительное распространение волны, поднятой Годуновым.
Беды Руси не оканчиваются воцарением нового убийцы в 1605 году. В 1606 году он был в свою очередь убит заговорщиками. (Вещий сон о гибели — падение с башни — трижды снится Отрепьеву в трагедии Пушкина.) Но начало уже было положено. В 1607 году на сцену явился Лжедмитрий II, ставленник польско-литовской шляхты («тушинский вор»). Его убили в 1610 году. В 1611 году объявился Лжедмитрий III («псковский вор»), арестованный в 1612 году. Далее следуют печально известные события Смуты, многовластие; польское нашествие…
В конце концов Земский собор выбрал на царство 18-летнего отпрыска дома Романовых, со следующей знаменательной оговоркой: «Миша-де Романов молод, разумом еще не вышел и нам будет поваден».
Ценой огромных жертв Русь пришла к тому, от чего, как хотелось думать Годунову, он стремился ее уберечь. На троне оказался недоросль.
Труп Самозванца был сожжен, а пеплом символически выстрелили из пушки. Жутковатое стихотворение М.Волошина «Дметриус-император», написанное в конце 1917 года, преобразует варварский обряд в художественный образ умножения зла:
Но это было еще не все. Чтобы устранить дальнейшие возможные посягательства на престол, в 1614 году в Москве, у Серпуховских ворот, был публично повешен сын Марины Мнишек и Лжедмитрия II — трехлетний Ивашко.
Таким образом, трехсотлетнее царство Романовых тоже началось с убийства ребенка. За казнью «Ивашки Ворёнка» последовали новые самозванцы — «Иваны Дмитриевичи»…
Прецедентная связь этих событий с дальнейшим ходом истории присутствовала в сознании Пушкина: в «Капитанской дочке» Пугачев (самый известный из десятков самозванцев, выдававших себя уже за свергнутого Петра III) говорит Гриневу: «Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал?»
В общем, ни с «кармической», ни с детерминистской точки зрения не удивительно, что Романовым неважно сиделось на престоле: дворцовые перевороты, мятежи, теракты … пока наконец 19 июля 1918 года «круг» Романовых не замкнулся расстрелом всей семьи — опять же включая ребенка.
А «годуновская» тема и позднее будет привлекать русских авторов. Самым значительным явлением на этой почве стала драматическая трилогия А.К.Толстого: «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис». Три последовательно сменившихся и ярко контрастных модели правления прямо-таки искушали и подталкивали к сравнению.

В «Смерти Иоанна Грозного» (1864) представлен финал царствования в свете своеобразной драматической ретроспективы. В одной из сцен Иоанн в тяжелый час приглашает для совета отрешившегося от мира схимника, и тот предлагает ему призвать на помощь верных воевод: Воротынского, Шуйского, Оболенского, Курбского… Но никого уже нет с Иоанном.
В заключение звучит имя царевича Ивана, вызывая дикую вспышку гнева: недавно погиб и царевич.
Тирания расшатывает почву под собственными ногами: опираться можно лишь на то, что тебе противостоит. При Иоанне остаются только самые трусливые, никогда не имевшие собственного мнения, — да дальновидные, себе на уме дипломаты вроде Годунова. Чудом уцелевший еще в этой бойне прямодушный Захарьин однажды дерзнет сказать это царю:
Весь незаурядный государственный талант Иоанна IV сводится на нет его нежеланием считаться с фактами, даже знать о них, если они не согласуются с его намерениями. — «Я так хочу», — излюбленная им, полнее всего выражающая его реплика; и это «хочу» адресовано не только людям, но и Богу. Слыша весть о поражении под Нарвой, он приказывает повесить гонцов и служить по всем церквам победные молебны: «Не могут быть разбиты / Мои полки! Весть о моей победе / Должна прийти!»
Между тем как Иоанн блуждает в этих маниакальных миражах, Годунов ненавязчиво и осторожно направляет события. Толстой дает развернутую интерпретацию его характера и мотивов в тот момент, когда звезда Годунова только начинает восходить (в пушкинской трагедии Борис появляется на сцене впервые уже царем). Годунов жаждет полной власти как средства доказать, что возможно с нею сделать. В какой-то момент его даже увлекает «прямой путь» Захарьина; но попытка открыть царю глаза едва не стоит ему головы. Свет правды Захарьина для практического ума Годунова — свет зимнего солнца, неспособного обогреть землю.
Трагедия недаром называется «Смерть Иоанна Грозного», хотя смерть приходит лишь с развязкой. Путь, избранный Иоанном, делает его обреченным. Последний продуманный удар — одним только словом — наносит Годунов, по сути, совершая убийство. Конец настигает Грозного за игрой в шахматы с шутом, и эта сцена символична. Привычно двигая людей, как пешки, царь неведомо для себя сам является пешкой для своего скромного приближенного.
Фигура Годунова вырастает по мере последовательного течения пьес, входящих в драматическую трилогию. Она поднимается всё выше и в списке действующих лиц. В первой драме имя Годунова затеряно где-то в его середине, и сам он — главный двигатель событий — предпочитает держаться в толпе. В последней — его имя выходит в заглавие. В центральной части трилогии Годунов упоминается в списке третьим, после царя и царицы. Он — «правитель царства».

«Царь Федор Иоаннович» (1868) — идейная и художественная вершина трилогии. Своеобразие ее, между прочим, и в том, что протагонист — лицо, практически бездеятельное (все продуктивные действия по-прежнему исходят от Годунова), но по-своему более интересное и трагическое, чем даже сам Годунов.
Федор Иоаннович — прямая противоположность своему грозному отцу. Было бы непростительной ошибкой (о чем предупреждал сам автор) видеть в нем личность жалкую и комическую, бесхарактерного простака, не знающего, что делать со случайно свалившейся на него огромной властью. Федор прежде всего — человек искренне верующий: не так, как Иоанн, терзаемый нечистой совестью и страшащийся ада, а как добрый христианин, исполняющий завет о любви к людям не столько страха Божия ради, сколько по склонности собственного сердца. И…
Добрый, чистый, благоговейно-религиозный Федор совершенно не способен государить: его прекрасные человеческие качества прямо препятствуют любой успешной политической деятельности. Способный видеть в вещах и людях только хорошее, Федор совершает не менее пагубные ошибки, чем Иоанн, подозревавший одно лишь дурное.
Драма, опять же, имеет в виду не создать портрет реального лица, а проверить на прочность старую утопию о добром и праведном царе. И с этой целью автор сознательно идеализировал исторического Федора Иоанновича — «слабодушного, кроткого постника», как он назвал его в своем комментарии. Однако Федор не превращен в бесплотного положительного резонера: ему не чужды человеческие слабости, ребячливость, наивность, нередко выставляющая его в смешном свете, маленькие тщеславные претензии. Тем не менее эти комические черточки, по замечанию Толстого, «не что иное как фольга, слегка окрашивающая чистую душу Федора, прозрачную, как горный кристалл. <…> Есть большая разница между тем, что смешно, и тем, что достойно осмеяния».
Интересно, что пьеса написана в один год с «Идиотом» Ф.М.Достоевского: оба автора одновременно выходят к изображению трагедии абсолютно прекрасного человека, шире — к теме трагедии добра. Федор — толстовская версия князя Мышкина.
Сюжетную основу драмы составляет открытая борьба Годунова с партией князя Шуйского, кипящая у подножия Федорова престола. Кроткий, незлобивый характер Федора превращает Шуйского в вождя заговорщиков («Ты слабостью своею истощил / Терпенье наше!»), а Годунова приводит в отчаяние: еще при Грозном он изощрился в искусстве направлять мысль и руку царя, — но чего стоит его умение при Федоре?
Доброта Федора не умиротворяет, а разжигает враждующие стороны. Трогательна надежда, с которой он берется примирить противников, и скромная гордость, когда он признается Борису, что не горазд в государственных делах, но смыслит больше его там, где «надо ведать сердце человека». В каком-то смысле он даже оказывается прав: потрясенный его смиренной готовностью сойти с престола, чтобы положить конец распрям, Шуйский восклицает: «Нет, он святой! / Бог не велит подняться на него!..»
Но добрые движения души не властны преломить общий ход событий. Ни Шуйский, ни Годунов не могут уже «разделать, что сделали» (как простодушно предлагает им царь).
Трагический нравственный конфликт пьесы образуется тем, что именно мягкость Федора толкает Годунова подослать убийц к царевичу Дмитрию, вокруг которого собираются враги, готовые на открытый мятеж. Чем ярче свет добра и любви, источаемый Федором, тем более сгущается вокруг него тьма. Дмитрий и Шуйский — жертвы Бориса, но оттого лишь, что доверяющий всем царь доверяет и ему. Ужасно прозрение, которое обрушивается на Федора в конце трагедии:
Крылатая формула Грибоедова «ум с сердцем не в ладу» своеобразно преломлена в сюжете трагедии. Федор хочет править «по сердцу», Борис — «по уму». Аргументы Бориса в этом споре сильны, но слабая логика Федора справедлива — и никакого спасительного средства примирить силу с нравственной правотой не находится.

Заключительная часть трилогии — «Царь Борис» (1869) — подсвечена воспоминаниями о пушкинской и рылеевской трактовках этого образа и о «доктрине Раскольникова» (роман Достоевского вышел тремя годами ранее):
Но скоро Борису суждено убедиться, что сойти с «пути кровавого» ему возможно, только отказавшись от плодов уже содеянного зла. Призрак убитого Дмитрия облекается в плоть Самозванца, движет на него иноземные полки, смущает народ, мерещится в бессонные ночные часы на престоле. Он должен признаться себе, что всё повторяется: как Грозный, он поставил страну перед угрозой распада, как Грозный, страдает от запоздалого раскаяния и призывает среди ночи для совета схимника, веригами искупающего свое былое соучастие в преступлении Годунова.
Каждая из пьес трилогии заключается словом героя, выражающим познанную им истину: но истины эти, при всей их значительности, носят все же частный характер. В полной своей сложности проблема, как видит ее автор, вырисовывается только при соположении этих заключительных реплик. Итог «Смерти Иоанна Грозного» подводится словами Захарьина: «Вот самовластья кара! / Вот распаденья нашего исход!» «Царь Федор Иоаннович» завершается отчаянным восклицанием: «Я — / Хотел добра!..» И, наконец, Борис, умирая, произносит:
Каждому герою представляется, будто он понял допущенную им ошибку. Но если рассматривать трилогию как целое — то где же верное решение, если зло рождается и «от зла», и от добра, и от «самовластья», и от безвластия, и от хитроумного лавирования?
Конечно, выбор есть всегда. Перефразируя высказывание одного современного исторического романиста, властителю дано выбирать между тремя видами опасностей: теми, какими грозит тирания, теми, которыми чреват идеализм, «и самыми грозными из всех — опасностями компромисса».

#литература #длиннопост
Нобелевская премия по литературе 2025 года присуждена венгерскому прозаику Ласло Краснахоркаи (род. 1954). На сей раз уважаемые академики в своем выборе решили отступить от любимого приема «мы такие внезапные».
Пока же на русский переведено далеко не всё им написанное. Три рассказа, два романа (переводы сделаны в 2018 и 2022 гг.); в 2024 г. вышла своеобразная «мультимедийная» повесть — и еще один роман готовится к выходу.
Биографию лауреата нетрудно найти в Интернете — нет смысла в сотый раз репостить одно и то же. Лучше расскажу о двух его романах, о том, с каких позиций и как они написаны.

#даты #литература #длиннопост
Сегодня — столетний юбилей Аркадия Стругацкого.

Иногда авторы НФ и утопий увлекаются описанием технической картины мира будущего, расписывая свои всевозможные придумки.
Это может быть любопытно (прежде всего самому автору и не очень широкому кругу современников) как чисто интеллектуальное упражнение, но на долговечность такие произведения обычно не претендуют. Все-таки литература в первую очередь — рассказ о людях, а не о технике; да и устаревают все технические прожекты с потрясающей быстротой.
Герой «Понедельника…» Саша Привалов сталкивается с такой «технической» фантастикой:

#книги #история #длиннопост
Зои Лионидас. От погреба до кухни. Что подавали на стол в средневековой Франции. Изд-во АСТ, 2023.
Продолжение работы этого же автора «Кухня Средневековья: что ели и пили во Франции» (https://fanfics.me/message624979). Еще кое-что выписала:

#литература #писательство #длиннопост
На Фанфиксе есть немало «серий» самой разной степени связности. Но даже там, где связность, казалось бы, минимальная, срабатывает один интересный эффект.
Так что — на примере классики.
О ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ЦИКЛАХ, ОБ ЭМЕРДЖЕНТНОСТИ (вспомнила красивое слово, надо его вставить!) И О НИКОЛАЕ ВАСИЛЬИЧЕ ГОГОЛЕ

Как всем известно, у Гоголя есть три цикла повестей.
Два из них скомпонованы по очевидному — если не углубляться в содержание — принципу. Это место действия. «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Петербургские повести» («петербургскими» их вообще-то назвали критики — сам автор озаглавил эту книгу «Арабески»).
А вот «Миргород»… Как бы тоже место действия.
Но есть нюанс.
Этот цикл, в отличие от двух других, составлен из четырех абсолютно разных по жанру произведений, причем собственно в Миргороде происходят только события последнего из них:
• идиллия,
• героический эпос,
• фантастическая новелла на фольклорной подкладке,
• бытовая сатирическая повесть.
Все части цикла связаны контрастно-дополнительными отношениями. Темповое чередование напоминает симфонию:
• Adagio («Старосветские помещики»),
• Allegro maestoso («Тарас Бульба»),
• Scherzo («Вий»),
• Andante («Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»), с небольшой вспышкой оживления в кульминации и затуханием в финале.
Заглавие «Миргорода» выбрано явно не случайно: «мир — город». Оно создает два уровня смысла: 1) город, сам для себя равный миру; 2) мир, метафорически представленный в образе города. Притом имя не вымышленное, и в первом эпиграфе к циклу Гоголь это подчеркивает:
Перечисление солидных, полновесных сооружений как бы закрепляет реальность объекта. Далее следует второй эпиграф — «из записок одного путешественника»:
Бытовая частность в роли эпиграфа прямо трещит под грузом многозначительности. Комически-важная интонация усилена ассоциацией «дырка от бублика». Бублик — эмблема города, едва ли не его герб. Малое и великое, бытовое и возвышенное, ничтожное и значительное поставлены рядом, смешаны и вступают в разнообразные отношения — так Гоголь построил все четыре повести.
Плюс еще кое-что — тут оно не заложено автором сознательно, но так уж вышло: лейтмотив цикла — образ КРУГА. Геометрического бублика. Мир — город.
А еще с формулы Urbi et Orbi (Городу и Миру) начинались важные объявления в Древнем Риме и — позднее — папские энциклики. Свободные ассоциации у двух разных людей совпадают редко, так что об этом Гоголь тоже наверняка не думал при выборе заглавия (95% всех «тайных смыслов» читатели черпают в собственном вдохновении), но все равно получилось удачно. Как, собственно, и бывает у отличного писателя. Итак, что Гоголь имеет здесь объявить «граду и миру»?
Разрушение той нормы человеческого существования, которая утверждалась в качестве идеала циклом «Вечеров…».
Откуда приходит беда?

«Старосветские помещики» до отказа набиты гастрономией: кофе, коржики с салом, пирожки с маком, соленые рыжики, сушеные рыбки, каша, арбуз, груши, вареники с ягодами, «киселик», кислое молочко и «жиденький узвар с сушеными грушами» помянуты только в качестве закусок между основными трапезами.
И шокирующий парадокс: в этот прозаичнейший быт погружена самая преданная, неувядающая любовь. Та самая, которая — и в жизни, и в смерти. Которая у Ромео и Джульетты. Еще Белинский поражался смелости Гоголя, наградившего таким чувством ограниченных людей, ведущих ничтожную, бессмысленную жизнь, заполненную одной лишь едой: «Вы плачете о них, о них, которые только пили и ели и потом умерли!»
Даже отчества Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны совпадают, как у птенцов одного гнезда. Никто им не нужен, и даже детей у них нет — еще один знак существования бесплодного, но в то же время до краев заполненного друг другом.
Эта старосветская идиллия изо всех сил старается защитить себя, уберечь от опасностей внешнего мира. Гармоничная вселенная «Вечеров…» сужается здесь до размеров сада, окружающего помещичий домик. Бытие героев вписано в целую систему защитных концентрических кругов:
В замкнутом со всех сторон (и даже сверху) мире и время тоже кружит, как рыбка в аквариуме: вплоть до развязки это — настоящее неопределенное (своего рода русская версия Present Indefinite Tense), нигде на временной оси не закрепленное, бесконечно повторяющееся; абсолютно доминируют глагольные формы несовершенного вида и так называемые многократные глаголы: «говаривал», «закушивал» и т.п. Настойчиво крутятся словечки: «обыкновенно», «по обыкновению» и т. п.
Всё это признаки идиллии. Идиллия живет, пока она верна себе и не нуждается во внешнем мире: «ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик».
Но внешнему миру нет дела до пожеланий идиллии. Охранительные барьеры жалки до слез — своей ветхостью, своим чисто символическим характером. Столбики галереи, частокол, плетень — всё разваливается, избы пошатнулись; даже свод радуги — и тот «полуразрушенный»!
Автономия идиллии бесконечно уязвима, как и любое совершенство: хватит ничтожного толчка, чтобы она рухнула, первой же прорехи в магическом кругу. Такой прорехой оказывается обидно прозаическая дыра под амбаром, через которую дикие коты подманили серенькую кошечку Пульхерии Ивановны, «как отряд солдат подманивает глупую крестьянку».
Бегство кошечки в этом завороженно-неподвижном мире приобретает статус события, притом единичного, преобразующего циклическое время в линейное. И тут-то в повествование вторгаются глаголы совершенного вида, обозначающие законченное действие. Единожды двинувшись с места, время торопится наверстать упущенное: старички-помещики умерли, домик опустел, крестьяне разбежались.

В «Тарасе Бульбе» мотив круга реализован иначе. Это уже не хронотоп, а принцип организации системы персонажей.
Коллективный герой повести — братство запорожских казаков, объединенное идеей защиты отчизны и православной веры. «Вот в какое время подали мы руку на братство, — говорит Тарас. — Вот на чем стоит наше товарищество. Нет уз святее товарищества…»
Круг идиллии, согласно природе жанра, занимал оборонительную позицию. Но круг героического эпоса атакует.
Часто отмечают, что «Тарас Бульба» противопоставлен истории о ссоре двух Иванов: ничтожные Иваны — потомки героических запорожцев. Всё выродилось, опошлилось, и ржавое ружье (послужившее яблоком раздора) проветривается на заборе вместе с неношеным «синим козацким бешметом». А вот то ли дело — были люди в наше время! Школьная трактовка «Тараса Бульбы» преподносит его как утверждение патриотической идеи.
Но, как и в предыдущей повести, всё не так просто, иначе не был бы Гоголь реалистом. В «Старосветских помещиках» великое (любовь) соседствовало с ничтожным. Так же омрачена патриотическая идея в «Тарасе Бульбе» — уж не говоря о том, что пафосу «национально-освободительной борьбы», на что напирают все комментаторы повести, сопутствуют менее высокие мотивы: «пора бы погулять запорожцам» — и: «решились идти прямо на город Дубно, где, носились слухи, было много казны и богатых обывателей». (И старший современник Гоголя, «отец исторической романистики» Вальтер Скотт в одном из своих романов, посвященных бесконечным англо-шотландским войнам, делал то же наблюдение: «уважение к религиозным установлениям вскоре уступало место национальной вражде, подкрепленной пристрастием к грабежу».)
Козаки Гоголя жаждут прихода такого времени, «чтобы по всему свету разошлась и везде была бы одна святая вера, и все, сколько ни есть бусурменов, все бы сделались христианами!» А в стремлении к своей цели они не просто воинственны — они воинственны агрессивно, нетерпимы, жестоки (как, спору нет, и их противники).
Через всю повесть проходит тема преследования людей другого круга — «жидов», «ляхов». Когда в ответ на вопрос Тараса, много ли в городе «наших», еврей Янкель отзывается: «Наших там много: Ицка, Рахум, Самуйло, Хайвалох, еврей-арендатор…» — Тарас приходит в неподдельное негодование: «Что ты мне тычешь свое жидовское племя!»
А когда Бульба в кругу товарищей провозглашает тост «за всех христиан, какие живут на свете!» — при этом совершенно очевидно, что поляки-католики, с которыми Сечь ведет непримиримую войну, таковыми по определению не считаются.
Советская идеология, как, впрочем, и любая идеология, охотно множившая и подменявшая понятия, разделяла «хороший» интернационализм и «плохой» космополитизм по тому же простому принципу. Единство людей хорошо, когда оно практикуется в своем кругу; попытки распространить его на внешнюю среду изначально плохи, ибо тут же объявляются «непатриотичными», а то и вовсе изменническими. Роковым разделом является идеологическая либо государственная граница.
«Знаю, подло завелось теперь на земле нашей <…>; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке…», — негодует Тарас. И здесь то же самое: осуждается не грех как таковой, а разрушение единства внутреннего круга — «свой своего».
Что уж говорить о финале повести, где «святой верой» и христианством даже близко не пахнет:
Такое положение вещей изначально заряжает повесть Гоголя глубоким внутренним конфликтом, ибо герои воспринимают себя в качестве ревнителей христианской идеи, т. е. идеи любви, терпимости и милосердия. Именно с этой стороны и оказывается уязвимым круг запорожского братства.
Как и в «Старосветских помещиках», разрыв происходит «изнутри»: Андрий, более впечатлительный, чем его отец и брат, потрясенный страданиями осажденных и любимой им девушки, жертвует любви товариществом и верностью — а им, в свою очередь, жертвуют кровной связью, родительской любовью: Тарас убивает своего сына как изменника.
Характерно, что в литературоведческих интерпретациях советской эпохи это убийство решительно оправдывалось — и оправдание его приписывалось также автору: Тарас = Гоголь. Вот типичное высказывание: «Хотя предательство выросло не на почве равнодушия, голого расчета, это не снимает с Андрия вины, даже не смягчает ее. Гибнет не человек, а подлая собака».
Тут опущено одно-единственное маленькое словечко, а оно многое меняет. «Пропал бесславно, как подлая собака», — с горечью говорит Тарас, глядя на мертвого сына.
Такое же передергивание совершалось и с противоположных, осуждающих позиций, когда критики (уже постсоветские) заявляли, будто повесть Гоголя насыщена «неистовым русским национализмом и обострившейся враждой к ляхам-католикам».
Бедный Гоголь. Так ли, сяк ли, а лепят из него то древнеримского Брута (Луция Юния, казнившего своих сыновей-заговорщиков), то великодержавного шовиниста. Впрочем, критиков не то чтоб трудно понять: конъюнктура, сэр!
В «Тарасе Бульбе» много смертей. Но не они сами по себе трагичны — ни ужасная гибель Андрия, ни героическая и мученическая смерть его брата и отца.
Трагично непримиримое противостояние равновеликих идей; трагичен выбор, перед которым оказываются люди и который невозможно совершить без уничтожения некой абсолютной ценности. Дамблдоровская дилемма «между легким и правильным» и рядом не стояла, потому что нет в «Тарасе Бульбе» выбора ни легкого, ни — что еще страшнее — правильного. Мир, в котором любовь и сострадание могут быть реализованы только через предательство, а справедливость — только через сыноубийство и геноцид, — это мир, возможно, великолепный в замысле, но искаженный в его реализации.

«Вий» в миргородском цикле на первый взгляд выглядит приблудившимся из «Вечеров…» — словно автор не успел включить его в первую свою книжку и ничтоже сумняшеся отправил во вторую. Однако универсум этой повести, в отличие от диканьского, дисгармоничен и нестабилен.
Герой «Вия» как бы включен в два мира сразу: дневной всецело принадлежит низменной житейской прозе; ночной — мир страшной и ослепительной легенды. Сами имена героев-семинаристов звучат диссонансом, диковатым сочетанием победных римских труб с деревенской гармошкой: философ Хома Брут (простонародная форма имени Фома + прославленный тираноубийца), ритор Тиберий Горобець (имя императора + укр. «воробей»); сюда же — «богослов Халява». Это тоже знак надлома.
Мотив круга здесь реализован непосредственно в сюжете и принимает на себя главное его напряжение: ночью в церкви Хома Брут читает псалмы у гроба ведьмы-панночки.
Кульминация повести — попытки темных сил прорвать магическую защиту. Но и в этом случае они остаются безрезультатными, пока не происходит встречное движение изнутри, всего лишь намек на капитуляцию. Хома не в силах совладать с собственным любопытством, хотя понимает его пагубность (Д.С.Лихачев отмечал, что если святые в иконографии чаще всего изображались анфас, то Иуда и бесы повернуты в профиль к зрителю — именно ради предотвращения визуального контакта):
Согласно догмату о свободе воли, демонические силы не могут завладеть человеком, не получив на то его внутреннего согласия: только оно и разрывает круг. В этом смысле поддавшийся искушению Хома — сам свой собственный убийца. Нечистые духи даже не успели прикоснуться к нему: «вылетел дух из него от страха».
И в финале рассказчик подтверждает:
Такая «удвоенная» развязка (после ужасной смерти героя — комичные рассуждения про верный способ нейтрализации ведьм) отвечает общему пафосу двойственности бытового и волшебного в «Вие».
Сюжет всех трех повестей, таким образом, строится на мотиве разрыва круга, которым обозначают свою сферу автономности и полновластия частные жанры: идиллия, героический эпос, волшебная сказка. Барьер не выдерживает, и в жанр вторгаются, разрушая его, не свойственные ему проблемные повороты, ставящие под сомнение его «родные», постулированные по умолчанию аксиоматические ценности. В классической идиллии в принципе не мог бы возникнуть вопрос об осмысленности чисто частного существования, как в классическом эпосе — вопрос о цене верности и героизма; а классическая волшебная сказка не должна завершаться гибелью протагониста («Колобок» не в счет!).
Один из литературоведов (И.А.Есаулов) видел в «Миргороде» мифопоэтическую «модель деградирующего в своем развитии мира». В «Старосветских помещиках» представлен (через призму незлой авторской иронии) золотой век; в «Тарасе Бульбе», где есть место для вражды и убийства, — серебряный век; в «Вие», где герой имеет врага в себе самом, — медный век. И, наконец, четвертая повесть — век железный.

В «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» происходит нечто неожиданное.
Перед нами опять замкнутый на себя хронотоп: на сей раз это мир бытовой повести, обладающий собственным, тщательно прописанным пространством и собственным летоисчислением, которое заявлено с первых же строк, с панегирика иван-иванычевой бекеше:
Очевидно, дата исторического путешествия Агафии Федосеевны используется как точка отсчета вместо Рождества Христова: «до» и «после»; Киев для миргородцев куда более важен (и, во всяком случае, более известен), чем какой-то там Вифлеем. А мимоходом отпущенное замечание про откушенное ухо добавляет и новые исторические вехи. И какая неподражаемая интонация: с одной стороны — памятное событие, а с другой — как бы и вполне нормальное: ну откусили ухо и откусили — дело житейское…
Позиция повествователя двоится — простодушные восторги рассказчика, видящего Миргород прямо раем земным, ничуть не скрывают авторской насмешки:
Здесь возникают, во-первых, превращенные мотивы «Старосветских помещиков» (обогатившись гоголевским сарказмом), во-вторых — в ретроспективе — совсем уже травестированные пейзажи «Вечеров…», где самые вдохновенные страницы были посвящены описанию Днепра, по чьим берегам «толпятся» прибрежные леса с полевыми цветами, не в силах наглядеться на его светлые воды.
Лужа как бы задает масштаб мира четвертой повести; а где лужа, там и свиньи, — и свинья действительно скоро появляется, чтобы похитить донос Ивана Никифоровича на Ивана Ивановича. Впрочем, и к двуногому населению города вполне можно применить определение Городничего из «Ревизора»: «свиные рыла вместо лиц».
И, конечно, как не вспомнить снова «Тараса Бульбу». Там бьются за веру, за честь и свободу — здесь собачатся из-за бурой свиньи и ломаного ружья. Там из-за любви идут на смерть и предательство — здесь сожительствуют с бабами, «похожими на кадушки».
Живут миргородцы точно на другой планете, и отзвуки внешних событий доходят до них лишь в виде мифа, внушающего подозрение, будто реален только Миргород, а за его пределами — пространство фикций. Поговаривают, будто три короля объявили войну «нашему царю», чтобы заставить его принять турецкую веру. В этой форме до Миргорода дошли слухи о войне с Францией, Пруссией и Швецией.
И…
Бытовой повести удается то, что не удалось ни идиллии, ни эпосу, ни даже сказке. Она сохраняет эту свою обособленность благодаря полнейшему, ничем непоколебимому равнодушию. Помните эпический — с цицероновскими периодами — донос Ивана Ивановича?
Здесь бесподобно всё: от стиля международного ультиматума до легкости, с которой обзывалка превращается в преступное посягновение на устои державы («посрамление чина»). Неизменно прекрасна и логика: «не-гусачество» Ивана доказывается через его дворянское происхождение (а дворянство — через церковную запись о дне рождения и крещении). Как если бы герой вполне мог быть гусаком, не будь он дворянином.
И спустя два года после ссоры Иванов происходит великое событие: городничий дает ассамблею, на которой предпринята безуспешная попытка помирить бывших приятелей.
…А теперь прибавьте эти «два года» к дате доноса, указанной выше.
В самые трагические дни войны 1812 года обыватели поглощены перипетиями дурацкой ссоры. Не существует ни России, ни Наполеона — весь мир города Миргорода заключен в пределах провинциальной дырки от бублика.
И именно этот мир не несет в себе никакого нравственного оправдания: в нем нет ничего живого, осмысленного, значительного. Нет места конфликту ценностей, потому что нет самих ценностей: есть мертвый застой, гниение.
Время уже не просто замыкается в кольцо, как это было в «Старосветских помещиках», а вообще как бы истаивает: «С этого дня палата извещала, что дело решится завтра, на протяжении десяти лет».
Спустя долгие годы рассказчик — проездом в здешних краях — видит, как догнивает этот закупоренный мирок, по-прежнему сохраняя статус-кво. Образ повествователя к этому моменту выскальзывает из-под личины наивного миргородского мещанина, теряет комические краски и сближается с образом автора: «Скучно на этом свете, господа!»

И вот наконец дошло до красивого слова «эмерджентность». В теории систем — наличие у системы свойств, не присущих ее компонентам по отдельности.
И в литературе целое — в данном случае цикл — так же не исчерпывается суммой своих частей. «Миргород» — демонстрация принципиальной обреченности любой утопии. Она рано или поздно ассимилируется внешним миром, предпосылки к чему заключаются в людях, ее населяющих. Утопия уязвима изнутри больше, чем извне, — осуществляется ли прорыв из-за страха перед переменами («Старосветские помещики»), из-за стремления к выходу либо захвату «внешнего» пространства («Тарас Бульба») или просто благодаря слабодушию героя («Вий»).
Последнюю повесть цикла населяют мертвые души: в этом случае импульса к ассимиляции нет. И здесь утопия застывает, коллапсирует — и… превращается в антиутопию.
Позже Гоголь попытался найти выход в воскрешении «мертвых душ», но судьба его замысла общеизвестна. Если бы и удалось ему воскресить чичиковых и плюшкиных, то участь того прекрасного нового мира, который им предстояло создать, выглядела более чем сомнительной в свете логики «Миргорода». Очевидно, к моменту завершения работы над вторым томом Гоголь уже отчетливо это чувствовал, что могло послужить одной из причин уничтожения уже написанного текста.

#книги #история #мода #длиннопост
Частично использованы материалы книги: Р.М.Кирсанова. Розовая ксандрейка и драдедамовый платок: Костюм — вещь и образ в русской литературе XIX века.
Общеизвестные элементы костюма (шубы, сарафаны, цилиндры и т. п.) не упоминаю.

МУЖСКАЯ ОДЕЖДА
Галстук — даже название (Halstuch) указывает на происхождение от шейного платка, чем он ранее и являлся, исполняя некоторую «утеплительную» функцию: Чичиков разматывает с шеи «шерстяную, радужных цветов косынку». Иногда носили даже два галстука, один поверх другого.
В консервативной мужской моде галстук был одним из немногих доступных средств самовыражения. Не случайно Печорин саркастически отмечает усилия Грушницкого:

#ГП #Дамблдор #Снейп #длиннопост #листая_старые_страницы
20 лет спустя: убийство Дамблдора глазами тогдашних читателей.
Как его объясняли после выхода VI тома?
Основные версии:

1. СНЕЙП ИГРАЕТ ТОЛЬКО ЗА САМОГО СЕБЯ
Constance_Ice (автор фанфиков «ГП и Лес Теней», «ГП и Келья Алхимика»).
В то, что Снейп — двойной агент на стороне Дамблдора, не верит категорически. Главный аргумент: Снейп очень похож на Волдеморта судьбой и интересами. Оба они — «селфмэйдмены», отщепенцы, жаждущие власти.
В концепции Constance_Ice за Роулинг многое додумано; ее фанфики тоже отличаются всякого рода «достройками», вплоть до «Дамблдор — отец Снейпа». Тут как раз тот случай, когда вместо анализа в ход идет читательская фантазия.

Hrisanta (с сайта «Мифомания») уверена в том же.
Между Волдемортом и Снейпом слишком много общего, и оба жаждут власти.
Странный довод — «зачем было убеждать в своей преданности Лорду». А с какой целью можно убеждать в своей измене? Вот морализаторство Роулинг имело место, да… только менее плоское, как оказалось.

Теория анонима с англоязычного сайта «Дамблдор жив».
Ключ к сюжету — первые главы 6-й книги, т. к. они показывают события не глазами Гарри. Всё дальнейшее — результат хитрости сестричек Блэк, которые успешно сыграли на тщеславии Снейпа.
Это и имеет в виду Дамблдор, когда спокойно отвечает на предупреждение Гарри, что он в курсе отношения Снейпа к Драко.
Когда Снейп говорит Дамблдору: «вы хотите от меня слишком многого» — это ответ на требование не допускать впредь повторения таких инцидентов, как с проклятым ожерельем и отравленным вином. Но Снейп уже не может помешать Драко.
Дамблдор ожидал от Снейпа слишком многого — величия души, равного его собственному:
В этом трагедия их отношений.
Трудно поверить в то, что Дамблдор мог приказать кому-то расколоть душу убийством. Скорее всего, он вызвал Снейпа, чтобы тот ему помог оправиться от отравления. А когда Снейп появился, то был вынужден исполнить свой Обет, потому что спасти Дамблдора в этой ситуации было невозможно.
Тут все базировалось на одном предположении: будто особую важность имеет глава, изложенная не с точки зрения Гарри. А поскольку гипотеза оказалась ошибочной, то…

Англоязычные статьи Andrew Cooper и B.J.Texan, обе под названием «Принц-полукровка Макиавелли».
Идея их в том, что «Принц» — это оригинальное заглавие работы Н.Макиавелли «Il Principe», которая в русском переводе известна как «Государь», а в английском — как «The Prince». Это дало основание связать идею макиавеллизма с фигурой Снейпа, который на тот момент выглядел наиболее подходящим кандидатом на роль носителя идеи «Цель оправдывает средства».
Макиавелли в своем трактате упоминает древнеримского императора по имени Северус (Север). В борьбе за власть у него было два опасных соперника, Альбин (!) и Нигер (!), и хитрый Северус притворился, что вступил в союз с Альбином, чтобы победить Нигера. Но как только Нигер пал, Северус обвинил Альбина в предательстве и погубил.
Э.Купер пришел к заключению, что Снейп в итоге переиграет обоих своих «хозяев», однако сам, по законам жанра, будет так или иначе побежден Гарри Поттером. Впрочем, он делает такую оговорку:
Это так отлично ложилось на сюжет! Но в 7-й книге Роулинг всех обломала. Дамблдор оказался куда больше похож на макиавеллиевского «Принца», чем Принц-Полукровка: «Надо являться в глазах людей сострадательным, верным слову, милостивым, искренним, благочестивым — и быть таковым в самом деле, но внутренне надо сохранить готовность проявить и противоположные качества, если это окажется необходимо» (Н.Макиавелли).
Здесь вывод стал результатом ложной, хотя очень красивой аналогии, построенной на неполном материале.

2. ДАМБЛДОР СТРАШНО ОШИБСЯ В СНЕЙПЕ
Fleur (переводчик снейджера «Из пешек в королевы»).
Ни о каком сговоре речи нет. Об этом свидетельствует название главы, взятое из карт Таро. 16-я карта Старшего аркана — «Башня»:
Тут, как и в предыдущем случае, ошибочные выводы во многом стали следствием значения, приданного символике (которая, как выяснилось, автором не закладывалась). С этой целью все поступки Снейпа приписаны его борьбе с собственной трусостью, а в роли аргументов выступают домыслы («ясно, что он когда-то здорово струсил») и даже «анимаг-паук» — это уже, похоже, из фанфиков.
Жертвой концепции пали и факты канона, и психологическая достоверность. Ироничное подтрунивание Дамблдора над собственным хитроумием принято за чистую монету. Вопрос, почему директор «не хотел верить» в измену и почему только на Башне ему — впервые за 16 лет! — пришло в голову Снейпа «пролегилиментить», так и остался подвешенным: под конец Fleur начинает рассуждать о буддистской концепции «ученичества», но, похоже, запутывается в собственных построениях и обрывает их на полуслове.

XSha (автор фанфиков «Антиквар», «Enfant terrible, или История одного падения», «The Master», «Пытка» и др.)
Смысл этого хода дидактический:
Насчет финального одиночества героя (Гарри) верно подмечено.
«За что он так подставил Снейпа» — это все от той же веры в безупречную благость символа Блага. А немедленная «индульгенция» уничтожила бы весь профит от убийства. Но в целом здесь объяснение логичное и в принципе правдоподобное, хотя и неправильное по факту. Просто оно не учитывает подростковую ЦА Роулинг: таким сюжетным ходом ее можно было бы лишь окончательно сбить с толку, дискредитировав заодно и все поучения, вложенные в уста Альбуса. (Правда, директор в глазах многих читателей и так оказался порядком дискредитирован, но уже с другой стороны.)
И фанфики самой XSha тоже адресованы более взрослой аудитории, чем предполагавшиеся изначально читатели ГП.

Daniela Teo (англоязычный сектор фандома) — статья «Двустороннее зеркало № 22: любовь или ненависть?»
Снейп завидовал Гарри и ревновал к нему Дамблдора, который доверял Гарри так, как никогда не доверял Снейпу. Он держал Снейпа в постоянном полу-неведении и на расстоянии. Он всегда предпочитал Снейпу кого-то еще, прежде всего — своих гриффиндорцев. И вот результат.
Дамблдорово «пожалуйста» — просьба не губить свою (Снейпа) душу:
Ну… тут, кажется, подвел взгляд на ГП прежде всего как на психологическую драму, которая пережимает все прочее: борьбу Света и Тьмы, политические соображения, трезвые житейские реалии — всё побоку, решающим для исхода событием становятся личные обиды и комплексы одного отдельно взятого персонажа, который — при всей своей важности для сюжета — отнюдь не позиционировался как главный герой…
А вообще эффектно. Только это был бы совершенно другой роман.

3. ВСЁ СЛОЖНО…
Juxian Tang (автор фанфиков «Контролируемый ущерб, «Lukewarm», «Простые ответы» и др.)
Роулинг, как обычно, запутывает своих читателей. Здесь по ощущению — Снейп «хороший», и на самом деле всё сделано «для блага и по поручению». Но смущает именно чрезмерная очевидность такого хода.
Зачем Снейп все-таки дал Нерушимую Клятву, непонятно.
Теория о том, что он хочет власти. Власть = Школа? Нет. Он ненавидит и школу, и детей. Власть... Похоже, это желание у него отбили. Может у него, идея-фикс прославиться, чтобы компенсировать унижения в детстве? Будет знаменит тем, что убил самого сильного волшебника.
Juxian Tang исходит из внешних по отношению к тексту соображений: автор нарочно запутывает читателя — значит, очевидному верить не следует.
Вдобавок она опирается на очень туманную фразу в передаче Хагрида, причем слово «больше» принадлежит именно Хагриду: «Ему, Снеггу то есть, может, больше этого делать неохота... Не знаю я, Гарри, вроде как Снеггу показалось, будто он малость перетрудился...». В действительности речь шла именно о будущем убийстве. Срабатывает прием, аналогичный «недостоверному рассказчику»: субъективное суждение плохо информированного персонажа.
И снова главный аргумент — доброта Дамблдора; забавно, что эта система ценностей принадлежит человеку, написавшему один из самых жестоких фиков по ГП.

Elara — переводчик драрри («Прекрасный мир», «Цикады», «Прими и наслаждайся», «Клетка»).
Возможно, Роулинг решила сделать из Снейпа мученика. Но хочется, чтобы тот оставался неоднозначным. И многие моменты позволяют это сделать. Например, о разговоре, подслушанном Хагридом:
Еще кое-что против Снейпа. Во-первых, зачем он проклял Флитвика? Тот ведь все равно не стал бы ему мешать. Во-вторых, чтобы непростительное заклятие подействовало, нужно хотеть, чтобы оно подействовало.
Снова уверенность, будто иной задачи, помимо шпионства, Дамблдор перед Снейпом поставить не мог. Тут интерпретаторы попали в плен единожды объявленного амплуа персонажа.
В этой трактовке решающим фактором является честно объявленное желание получить более впечатляющий сюжетный ход, вопреки тому, как решит автор, — хотя это решение даже прямо озвучивается как вполне вероятное.

4. ТЕОРИЯ СГОВОРА АД и СС
Вайпер:
Пример чистых неотрефлектированных эмоций. У Вайпер впечатление, что СС не хотел убивать, а АД ждал такого исхода. Исключительно на этом основана вера в существование договоренности.
Во многом эмоции сработали правильно, зато логических обоснований даже не предлагается. Зачем нужна была такая договоренность — объяснения, по сути, нет. Вдобавок Вайпер подыскивает аргументы (довольно слабые) в пользу того, что на самом деле АД не умер: что за зелье он выпил? Почему кровь изо рта? Почему его кремировали? И т. п.

Луче Чучхе (автор фанфиков «Побег немыслим, но побег необходим», «Паук — не насекомое», «Алхимические превращения энергий в пустоту», «Сфинкс» и др.).
Возможно, он знает о предательстве Снейпа и
Но тогда непонятно, к чему это «пожалуйста».
Или же
Логично — сразу видать автора-детективщика. Она высказалась осторожнее всех — и, соответственно, не прогадала: чем меньше скажешь, тем меньше ошибок сделаешь. Но тут просто исключены маловероятные варианты, а о предмете договоренности тоже никаких предположений нет.

Mura:
Но как индивидуалист Снейп должен был попытаться обеспечить себе запасные варианты на случай нового поворота событий.
Ставка на «психологию» не подвела... Но могла бы: во власти Роулинг было придумать сколько угодно дополнительных обстоятельств.

Valley (автор «Burglars’ trip» и прочей классики).
Аргументы: на протяжении всей книги нам настойчиво напоминают об инфери (намек?); в пещере Дамблдор пьет невесть что невесть зачем, говорит Гарри, что его жизнь «менее ценна».
Для старичка это веселое «приключение», кольцо на пальце он продолжает носить явно неспроста; тело это ему, видимо, больше не нужно (его сбросили с Башни и сожгли), а следовательно, есть некий хитроумный запасной вариант.
Насчет «пожалуйста, Северус»:
И тут несокрушимая вера в такого Дамблдора, который «никогда не заставлял» и «не стал бы».
В собственных фанфиках Valley использует затейливые сюжетные ходы именно такого типа, по принципу: усложним и добавим сказочности, но зато обойдемся без драм. Любопытно, что идея с Дамблдором-инфери, которого «водят», была позднее использована другим автором.

Rakugan (автор «Игрока», «Casus Bellae», «Ночной кукушки», «Коридора» и др.) сосредотачивается на двух, по ее мнению, главных вопросах.
Если он предатель, то мог сделать это раньше. Если нет — то зачем?
Вспоминается китайский фильм «Герой», где за убийство трех главных заговорщиков назначена награда, которая включала право сидеть на расстоянии 10 шагов от императора. Тогда эта троица нашла четвертого — мастера боя, имитировала свою гибель от его руки и отправила во дворец...
Трезвые соображения. Кстати, и фанфики этого автора от сказочной атмосферы предельно далеки.
Впрочем, ни Rakugan и почти никому не пришла в голову прозаичная цель, которую в итоге назвала Роулинг: «Я очень надеюсь, что вы еще долго не выйдете из доверия у лорда Волан-де-Морта, иначе Хогвартс останется на растерзание Кэрроу…»

Литературный критик Андрей Немзер озаглавил свою статью: «Падал ли Снегг?», указав, что исход всей эпопеи и общий посыл ее зависят от вопроса о подлинной лояльности этого персонажа.
Немзер едва ли не единственный, кто учел, как важно для Дамблдора было оставить своего человека во главе школы. И в целом угадал лучше всех — ну, ему и карты в руки: все-таки профи.
Что касается финального хода со смертью Снейпа от руки Гарри — это уже совсем шекспировщина (в фиках попадалось). Впрочем, Немзер на нем не настаивает. А Невиллу и правда было суждено сыграть свою роль, хотя и не такую видную.

Парадокс: немало народу, учуяв поворот Роулинг к более взрослой тематике, заключило отсюда, что Гарри суждено разочароваться во всеведении мудрого директора. Разочарование и в самом деле подстерегало… читателей. Вместе с Гарри. Но только с неожиданной стороны. Мало кто до этого предъявлял Дамблдору какие-либо претензии или питал подозрения на его счет. Зато вот уж потом благолепный старец поплатился за все — начиная от младенца, подброшенного на чужой порог, и далее по списку: постфактум уже всякое лыко пошло в строку.
И если повзрослевший Гарри проявил понимание и великодушие, то многие читатели, оскорбленные в своих лучших читательских чувствах (развели как лохов!), такой снисходительности в себе не обнаружили.
Дамби — гад!!! ©

#книги #история #культура #картинки_в_блогах #длиннопост
Сначала немного про историю зеркала (см.: Сабин Мельшиор-Бонне. История зеркала. М., 2006).
А дальше — про образ зеркала в искусстве.
Первые зеркала делали из полированного металла — чаще всего из бронзы, иногда из серебра, очень редко — из золота. Римляне изготовляли также подобия зеркал из обсидиана, хотя в них отражение было похоже на тень.
Существовали ли в античности стеклянные зеркала — вопрос спорный. Самые ранние находки датированы III в. н. э., и размеры их не превышают 2–7 см, так что служили они скорее амулетами, чем зеркалами. «Зеркалом Венеры» — из-за формы — называют также известный символ ♀, восходящий к египетскому иероглифу «анк» — ‘жизнь’.
Самые прославленные зеркала выдували в Венеции — уже в XII веке; но делать стекло плоским научились еще не скоро.