nordwind

#ГП #фанфики #листая_старые_страницы #длиннопост #Волдеморт (Риддл) #Снейп

ВРЕМЯ ВСЕГДА ПРОТИВ НАС: «Другая история» Снарк&Svengaly
Фанфикшен в значительной своей части посвящен теме «работы над ошибками», разнообразным AU, демонстрации как надо (было) / как бы мне хотелось.
В простейшем случае это выливается в hurt-comfort’ный флафф, где ООС-ные персонажи, нередко обладающие предзнанием и / или попаданцы, ведут себя так, как желательно автору, вооружившись полным набором гайдов, имбов, скиллов и прочих специфически игровых подарочков, так что все коллизии разруливаются на раз-два. От такого текста требуется только увлекательность — правдоподобие тут может быть условным, и претензий на подачу какой-то идеи обычно нет. И правильно, так как иначе пришлось бы сделать обескураживающее заключение: герои, обладающие канонными характерами и возможностями, в заданных каноном обстоятельствах ни на какое улучшение своей или общей судьбы рассчитывать просто не могут. Вот автор и меняет всё и вся личным волеизъявлением.
Выстраивать версии «как надо» с тем материалом, который выдает канон, труднее на порядок: неудивительно, что таких фанфиков заметно меньше. Их авторы чаще всего делают ставку на перевоспитание персонажей. И им приходится изрядно потрудиться, чтобы сочинить более или менее убедительную историю выправления покореженных жизнью героев, которые дальше уже могут задать иное направление общего хода событий.
«Другая история» Снарк&Svengaly не относится ни к первому, ни ко второму типу. Она могла бы называться «Цели и средства», не будь это заглавие закреплено за другим популярным фиком, или «Старая сказка на новый лад». И если воспользоваться бальзаковской классификацией, этот фанфик относится не к сценам частной жизни, а к сценам жизни политической.
Для читателя любая рассказанная история поворачивается разными гранями — в зависимости от того, какие из сюжетных мотивов (обычно 2–3) будут признаны наиболее важными. В «таймтрэвеле» такими мотивами очевидно будут время и судьба.
Главным и очень важным преимуществом таймтрэвела является предзнание. В «Другой истории» оно существует за пределами текста, до начала рассказываемых событий: в «приквеле» Ferry «Пасынок», где на руках у Снейпа оказывается четырехлетний Том Риддл.
У «Пасынка» открытый финал, и автор признавалась, что ей не ясен конечный исход событий. Один из комментаторов, большой оптимист, возражал: «Историю переписать элементарно, будущее многовариантно. Нам кажется, что прошлое именно такое, каким должно быть. Это консервативность мышления».
Много раз обсужденный и оспоренный «эффект бабочки» — как он выглядит в «Другой истории»?

«Другая история» начинается с собственного сюжетного финала — с катастрофы. Таким образом, она перемещает внимание с вопроса «что будет?» (заставляющего шарахаться от спойлеров) на вопрос «почему?»
С самого начала очевидно, что Тома Снейп воспитал так хорошо, как только мог (а уж тут он постарался). Авторитет Отца — именно так, с большой буквы, — Том проносит через всю жизнь, а его завещание-завет в буквальном смысле носит у сердца — свернутым в медальончике из стреляной гильзы. Есть и еще более настораживающие ассоциации. Про Командора сплетничают:
Прозрачно — прозрачнее некуда.
О сюжетных развилках авторы напоминают периодически:
(И полушутливое предположение насчет того, кем бы Томас мог стать, более справедливо, чем серьезно выраженное убеждение: «всё зависит от воспитания».)
Нет ничего невероятного в том, чтобы получить отказ в устройстве на приличную работу при наличии конкурента с протекцией и безупречным происхождением. Не менее естественно, что ненависть к несправедливым привилегиям в таких обстоятельствах может стать прекрасной основой политической программы — ничем не слабее той, которой изначально вооружился канонный Риддл. В чем-то она даже убедительнее — Том ведь и сам полукровка — и уж точно демократичнее. А значит, вполне отвечает благим советам Отца.
Итак, умный, энергичный, честолюбивый юноша с выдающимися способностями и яркой харизмой собирается выступить против дискриминации. Для вождя — отличный набор качеств, без которого и делать-то в политике особо нечего. Бороться за демократию и права человека надо? Надо. Лидеры нужны? Нужны.
И заметьте: правильно воспитанный Том в этот раз стоит за правильную идею.
Среди литературных отсылок «Другой истории» есть и знакомство Томаса с доктором Ф<аустом> и его спутником, парсом аль-Даджжалом (когда в его присутствии Томас однажды восклицает: «что за черт!», аль-Дадджал усмехается — так что в его природе сомнений тоже никаких). Доктор Ф абсолютно честно делится с Томасом своим опытом переустройства мира: когда-то он строил дамбы, чтобы отвоевать у моря побольше земли для крестьян (отсылка ко II части драмы Гёте)… и вешал этих самых крестьян, когда они отказывались платить налоги для нужд строительства.
Доктор Ф говорит об ожесточении, которое завладевает человеком, дорвавшимся до власти. О том, что он лишается своей личной свободы, принадлежа не себе, но своему месту в пирамиде, а взамен — неблагодарность, измены, интриги и ненависть. Стоит ли власть такой цены?
И Томас уверенно отвечает:
Тут не поспоришь.
Возможно, ошибкой является именно эта уверенность? Однако начинать такое дело без уверенности значит гарантированно проиграть.
Напряжение, появившееся на одном полюсе общества, немедленно отзывается на другом, с соответствующей заменой знаков и политических знамен.
И вот тут вырисовывается любопытная картина.
На освободившиеся сюжетные места попадают другие персонажи, но насколько они при этом меняются? И от чего зависит, куда именно они попадут?
Эти два вопроса взаимосвязаны. При перемене мест выявляется, что́ образует неизменный стержень личности того или иного героя: от этого зависит, какой фактор выбора окажется решающим. Одни держатся за идею, другие — за харизматического лидера, третьи — за любого выгодного покровителя, четвертые — за структуру, в которую органично вписываются, пятые отдаются собственным стихийным импульсам…

• Амбридж ради карьеры выдает себя за полукровку и, по слухам, даже заводит любовников среди кентавров.
• Аргус Филч занимает солидный пост в Сообществе поддержки сквибов.
• Хагрид — эксперт из отдела по связям с немагическими существами: «Да-а, Командор — великий человек!» Командор — это Риддл.
• У Тонкс роман с сыном Грейбека.
• Хмури — все тот же рьяный глава аврората, но уже на службе у Командора.
• Рудольф Лестрэндж — аврор под его началом.
• Макнейр — мелкий преступник.
• Регулус Блэк погибает при покушении на Командора.
• Сириус Блэк участвует в терактах антиправительственной организации «Пожиратели Смерти» против оборотней и прочих «нелюдей».
• Малфои стараются лавировать и выезжать на личных связях с обоими лагерями.
• Амикус и Петтигрю на побегушках — на сей раз у Дамблдора.
• Слагхорн — прямая аллюзия на эпизод с креслом (ГП и ПП, гл.IV):
• Минерва — верная союзница Дамблдора в борьбе за права дискриминируемых чистокровок.
• Гермиона — один из лидеров «Армии Командора».
• Вместо Золотого трио возникает «позолоченный дуэт». Драко и Гарри усердно выписывают на стенах: «Дело Слизерина живет — трепещите, магглокровки!» — и травят Рона, который застрял между двумя лагерями. «Мистер Снейп, наша новая знаменитость!» — издевательски тянет Гарри, завидев нового профессора — протеже Командора.

В итоге все «вакансии» оказываются заняты, просто в большинстве случаев — другими людьми. Судьба отдельно взятого человека может стать лучше, хуже — или вообще не измениться, но ситуация в целом остается прежней.
Будни Хогвартса — миниатюрное зеркало, отражающее общее положение дел: расстановка сил в школе поменялась, но никуда не делось само противостояние.
Новое Министерство под твердой рукой Командора начинает политику интеграции в магосообщество тех, кто был ущемлен в правах. Но вместо выравнивания происходит переворачивание. Теперь уже чистокровкам не находится места в прекрасном новом мире: их теснят нововведенные квоты. Третируют уже не «грязнокровок», а «стерильных» — одно ругательство заменилось другим.
Стало не просто модно, но выгодно находиться среди тех, кто еще вчера почитался ущербным: сегодня у них прав больше, чем у остальных. Волшебники срочно разыскивают среди своих родственников нелюдей или хотя бы магглов, стремятся заключать «политкорректные» брачные союзы. Матери приносят новорожденных к поселениям оборотней, чтобы малышей обратили: тогда они будут пользоваться полноценным пакетом социальных привилегий.
В Хогвартсе учатся не только оборотни, вейлы и вампиры, но и сквибы с магглами. Что с того, что им никакая магия в принципе не доступна, — у них есть «права»!
Между тем уровень магии угрожающе падает, а сквибов рождается все больше. Северус рассеянно замечает:
Борьба за «правильную» идеологию проявляется всплеском лицемерных эвфемизмов, вроде «бета-облика» (для оборотня в ликантропной фазе). И словарь, и традиции — всё прогибается под уродливо перекошенную «политкорректность»: нельзя называть инкуба инкубом, нельзя в его присутствии зажигать огонь или Lumos — «это неприлично в их культуре и служит эротическим знаком».
Одновременно идет активная битва за мораль, и публичный дом, куда захаживают Ремус с Северусом, к изумлению последнего, обзаводится сразу шестью потайными выходами:
(На всякий случай напомню, что «Другая история» написана в 2009 году.)
Где маразм, там и сарказм — уже авторский. Комиссия, проверяющая отчет НИИ о праздновании годовщины прихода Командора к власти, с удовольствием читает наспех сфабрикованную программу концерта самодеятельности:
Реформы нового правительства неотвратимо влекут за собой усиление оппозиции, которая сплачивается вокруг второй сильной фигуры (понятно какой), и напряжение начинает нарастать. Под предлогом заботы о безопасности изымаются родовые артефакты у старых семейств, и первыми для показательной экспроприации (не совсем случайно) выбраны Поттеры…
Далее возникают знакомые понятия «враг народа» и «родственник врага народа», а также памятная нам по собственной истории «тройка»:
Покушение Регула Командор использует как повод ставить невидимую метку на «неблагонадежных лиц», чтобы обеспечить «контроль за их перемещением». Позднее Черная Метка на руке — уже видимая — станет знаком пропуска. «Это делается для блага самих граждан».
Для блага граждан (= общего блага) и провокацию устроить не грех. Правительство тайно инициирует создание антиправительственного молодежного движения «Пожиратели Смерти». Под негласным присмотром, само собой. Пусть себе прыгают эти клоуны — пригодятся.
Где же во всем этом правильное воспитание Томаса, который взялся отстаивать правильную идею равноправия? Оно есть, и Томас о нем не забывает. Голос Отца то и дело звучит в его сознании, но ответные реплики подает Змей — «его забытая темная половина».
В каком-то смысле Томас–Командор придерживается заветов Отца всю жизнь.
Отец заповедал никогда, ни за что не поднимать руку на ребенка — и Томас не трогает детей. Правда, когда в Хогвартсе начинаются убийства студентов, он не спешит с расследованием (и даже уже вычислив убийцу, продолжает помалкивать), — но лишь потому, что это поможет свалить Дамблдора — врага великой демократической идеи, который развязывает гражданскую войну. Сам Томас ведь этих детей не трогал.
Отец заповедал: «Нельзя создавать хоркруксы, нельзя расчленять душу». И Томас отказывается от этой мысли, даже когда искушение очень сильно («разгула некромантии мы не допустим!»). А его интерес к Философскому камню с хоркруксами ничего общего не имеет: ведь бессмертие Командора нужно не ему лично, а всему народу!
Воспитание действительно перепахало личность молодого Тома, но — только верхний ее слой. Слои базовые остались в неприкосновенности. Слова Отца были приняты им близко к сердцу, как личная религия, — но разве мало верующих точно так же относится к религии, исполняя ее заветы наиболее необременительным образом, то есть формально? Томас искренне верит, что этого достаточно, учитывая разность их с Отцом обстоятельств, — заблуждение вообще-то понятное, так как об их «прошлой жизни» Снейп ему поведать не рискнул:
Поэтому даже перед лицом крушения, на пороге смерти, у Томаса нет чувства вины — только ощущение несправедливой «богооставленности». Здесь параллель прямо шокирующая:
Важный момент: библейско-евангельский мотив невинной жертвы в «Другой истории» сопутствует обоим антагонистам. Дамблдор, желающий перетянуть Северуса на свою сторону, цитирует ему главу о жертвоприношении Авраама, не пожалевшего своего единственного сына.
И тот же библейский стиль прорезается у Командора, когда он объясняет Северусу, почему лишил его единственного друга:
В ответ на возмущение: «почему именно он?» — следует жестокий удар:
И тоже — попробуй возрази.
Умение выставлять щит из общих принципов для конкретных ситуаций — надежное Протего любого политика, и Командор прекрасно им владеет. Вот образцы таких универсальных оправданий:
И, выбирая свое место и свою роль в новой войне, Северус больше не тешит себя иллюзиями о «хороших» и «плохих» вождях. Когда он объясняет своему сотруднику, что Дамблдор, привлекая того для совместных научных публикаций, попросту подставил своего соавтора, то слышит негодующий вопрос:
Так что кроме библейских реминисценций «Другая история» сильно «подсвечена» антиутопией, особенно романами братьев Стругацких. Выступление Командора по радио и реакция очарованных слушателей живо напоминает о Башнях Неизвестных Отцов (в подцензурной редакции — Огненосных Творцов) из «Обитаемого острова», излучение которых вызывает у «выродков» приступы страшной головной боли.
Другой образ явился прямиком из «Пикника на обочине», где фигурировал легендарный Золотой шар, исполняющий желания. Рэдрик Шухарт кричит, повторяя за злосчастным Артуром: «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный», — но мы не узнаем, как откликнулся (и откликнулся ли) Золотой шар.
В «Другой истории» он тоже есть — и несомненно работает. Северус, почти в шутку, заказывает себе пост директора Института алхимии через пару лет. Ремус хочет избавиться от ежемесячных мучений при трансформации, сквиб Никодемус — обрести магию, его жена мечтает об освобождения родных из Азкабана. Все они получат просимое.
Технические (условно говоря) возможности оказываются такой же палкой о двух концах, как и прогрессивные социальные идеи, как и «тайное знание», которое обычно входит в рабочий набор любого «прогрессора». Тень Руматы Эсторского витает над Северусом, который бормочет: «Почему бы благородному дону не пропустить кружечку в “Кабаньей Голове”»?» А саркастические пассажи, наподобие процитированных выше, напоминают уже «Улитку на склоне».
По мере развития сюжета все настойчивее звучит тема «альтернативных миров» — героев обступают призраки возможного: Книга Отражений, прорицания, спонтанно возникающие предви́дения и виде́ния, шутливые подначки.
Люциус — Северусу: «Ты мог бы сделаться деканом Слизерина» (если бы не пришел к власти Командор); тот подхватывает шутку: «Ну, это вряд ли».
Как шпили затопленного города, там и сям выступают над поверхностью нового сюжета отдельные детали предыдущего: почерневшая рука Дамблдора, изуродованное лицо Командора… Сириус и Северус в версии 2.0 связаны прежней ненавистью и прежним заблуждением — хотя предметом его становится уже другой человек.
Даже случайно брошенное слово способно на мгновение истончить верхний, видимый слой реальности:
Это вспышки той временно́й линии, которую отменил хроноворот. Но у читателя попутно могут возникнуть разнообразные многослойные ассоциации. Например, вот это, всем знакомое: «Проснись, Нео! Ты увяз в Матрице. Иди за Белым Кроликом».
И Томас, и Северус видит заседание Визенгамота, на котором судят Лестрэнджей, Барти Крауча и самого Северуса. Особенно прорывы в инореальность учащаются, когда сюжетная линия «Другой истории» ближе всего подходит к канонной — в период профессорства Снейпа:
Особенно угнетает его видение собственной гибели — на полу некой убогой комнаты, в кольцах чудовищной кобры, под звуки голоса, смутно напоминающего голос Командора.
Но чаще прочих о путях Судьбы размышляет сам Командор — единственный, кому известно, что эта реальность — вторая. Поглядывая на свое кольцо-печатку с изображением Фортуны (дар аль-Даджжала), он видит, что ее Колесо поворачивается — и причиной тому он сам. Казалось бы, какое еще требуется доказательство, что ссылаться на судьбу — удел тех, кто «не может перебороть свои страхи и найти свой путь»? Обстоятельства — лишь декорации: «играет всегда актер».
Но со временем голос Отца перестает звучать. И только ближе к развязке в мыслях Томаса мелькает слово «рок».
При желании действительно можно увидеть в «Другой истории» эхо «трагедии рока». Молодой Томас проклинает изменившую ему возлюбленную, которая выходит замуж за богатого чистокровку:
Эта девушка — Дорея, в замужестве Поттер. Волна, поднятая сбывшимся проклятием (внуком Дореи станет Гарри Поттер), возвращается через полвека, чтобы обрушиться на самого Томаса.
Однако смысл событий «Другой истории» шире морали типа «что посеешь, то и пожнешь». Северус, вынужденный в финале замкнуть кольцо времени, с тяжелым сердцем думает: «Неужели зло может быть заложено в человеке от природы?»
Прямого ответа нет. Но среди многомерных персонажей «Другой истории» ни один полностью не свободен от этого «врожденного» зла. Есть лишь те, кто не попал в благоприятные для его расцвета условия, и те, кто, как Ремус, борется с собственной тьмой. С людьми вроде Ремуса лозунг «цель оправдывает средства» монтируется плохо. Однако и искушения, подобного тому, которому подвергся Томас, на их долю не выпадает.
Финал — возвращение к исходной точке:
Читатель может разделить эту надежду. Или вспомнить, что для него (в отличие от Снейпа) «другая история» уже состоялась. Причем во второй версии даже благостный эпилог с участием главных героев на платформе 9 ¾ отменяется: встречаться попросту некому.
Есть ли у Снейпа шанс — пусть даже спустя несколько циклов — добиться, чтобы Томас в конце концов не оказался на месте проклинаемого всеми тирана и чудовища?
Возможно.
Есть ли у Снейпа шанс сделать так, чтобы и никто другой не оказался на этом месте?
…
https://archiveofourown.org/works/2575541?view_full_work=true

(В первой части «Другой истории» сюжет движется нелинейно. Приложение в комментарии, если кому вдруг надо: хронология событий по годам. Спойлеры!)

#книги #история #длиннопост
Лайза Пикард. Викторианский Лондон. М., 2011.
https://moreknig.org/dokumentalnaya-literatura/dokumentalistika/83949-viktorianskiy-london.html
Про викторианскую эпоху, кажется, популяризаторы пишут больше всего. Тем не менее вот еще всякие мелочи.

По санитарии:
В жилых кварталах Лондона можно было натолкнуться на пару ухоженных коров, которых хозяйка доила прямо посреди улицы в кувшины покупателей.
Даже в аристократических районах канализация была в отвратительном состоянии, и ужасно пахло даже внутри, в домах высшего общества. Но ничего не делалось. Чернорабочий, работавший под самим Букингемским дворцом, говорил, что ему никогда раньше не доводилось ощущать такую вонь, как в канализационных трубах и подземных помещениях дворца.
В июне Темза воняла настолько сильно, что находиться в Вестминстерском дворце в покоях, выходивших на реку, стало не только непереносимым, но и — если верить в теорию миазмов — опасным. Обновить канализационную систему столицы сподобились только в 1864 году.
В родники и колонки, призванные снабжать всех питьевой водой, вода попадала уже загрязненной нечистотами из выгребных ям, становившихся все глубже по мере того, как заполнялись старые. Помимо местных источников, воду разного качества доставляли восемь коммерческих компаний. Они нередко прокладывали трубы рядом с выгребными ямами и под дорогами. Если те давали течь, то полученная смесь могла оказаться смертельной. Попытку фильтровать воду предпринимали всего три компании.
Водяной кресс, очень популярный в качестве «приправы» к хлебу, богат витаминами, если выращен в гигиенических условиях, но, растущий в ручьях, полных нечистот, он был для викторианцев источником бактерий. Пока не было обнаружено, что холера — болезнь, зарождающаяся в воде, никакой связи между крессом и холерой не видели.
***
Задачу по расселению бедняков взяли на себя два человека: Джордж Пибоди и Анджела Куттс. Для Пибоди идеальным съемщиком был человек с постоянным, пусть и скромным, занятием, который мог бы регулярно платить за квартиру. Первые дома для бедняков были построены в 1864 году на Коммершл-стрит в Спитлфилде — в пять этажей, с центральным внутренним двором.
В квартирах было от одной до трех комнат, в первом случае аренда составляла 2 шиллинга 6 пенсов, в последнем — 5 шиллингов; туалеты и умывальники находились на лестничной площадке, внутренние стены были из голого кирпича — постояльцам запрещалось красить их или оклеивать обоями (способ борьбы с клопами).
Проходы, лестницы, туалеты и окна в них следует мыть каждую субботу и ежедневно протирать до 10 часов утра. Эту работу съемщики должны были производить по очереди. Стирать белье разрешалось только в прачечных. Жильцы были обязаны сообщать управляющему обо всех рождениях, смертях или инфекционных заболеваниях в их комнатах. Любой жилец, не подчинившийся этим правилам, получал извещение о выселении.
***
Ступени, ведущие в дом, были символом статуса. Их полагалось содержать в чистоте даже в беднейших домах. Если кто-то не мог себе позволить даже «прислугу за все», можно было нанять «субботнюю служанку», чтобы та отскрeбла лестницу в субботу.
Из-за отсутствия влагоизоляции стены на первом этаже нередко отсыревали снизу на ярд или выше и штукатурка с них отваливалась, вот почему стены викторианских коттеджей внизу, как правило, отделаны сосновыми или еловыми панелями.
Бедняки украшали свое жилище редкой и бесценной вещью — свидетельством о браке, висящим на стене в гостиной, подобно изысканной гравюре.
Разжечь камин означало убрать вчерашнюю золу и угли, вычистить края камина, отполировать каминную решетку маслянистым графитом (при этом очень трудно не измазаться с ног до головы, а резиновых перчаток тогда не было), положить в камин бумагу, дрова и уголь, чтобы потом его разжечь.
В то время нержавеющая сталь еще не появилась, и ножи приходилось чистить ежедневно. После каждого употребления их лезвия темнели, и их натирали до блеска наждаком. Чистка серебра — еще одно нескончаемое занятие; викторианский средний класс приобретал все больше серебряных и посеребренных предметов, и все они должны были сверкать, хотя на воздухе серебро тускнеет.
Мебель, мрамор, каминные решетки, дымоходы, ковры, шторы, пуховые перины, окна, медь, серебро — этот список можно продолжать до бесконечности, все это нужно было регулярно чистить, и каждую вещь — особым образом. Чтобы подмести пол, с ковром или без ковра, надо щедро разбросать по нему мокрую чайную заварку, — предварительно выпросив ее у повара, в чьем распоряжении она находилась.
***
Наряду с ватерклозетами в ходу были земляные туалеты. Позади сиденья располагался ящик с чистой сухой землей. Сухой, чтобы она могла свободно сыпаться. Подходящую землю можно было высушить на кухне в печке. В прочной деревянной плите, напоминавшей низкий стол на четырех ногах, проделывалось круглое отверстие посередине с укрепленной под ним металлической чашей, внутри под правой рукой делалось еще одно отверстие поменьше, с рукояткой, чтобы ссыпать землю из ящика в резервуар под сиденьем.
***
Домашняя стирка начиналась в пятницу, когда цветное и «нательное белье, а также другие деликатные вещи» готовили к кипячению, происходившему в субботу, причем служанке в этот день приходилось вставать в 3 утра, чтобы развести огонь под бойлером. В воскресенье она отдыхала и ходила в церковь, а в понедельник могла развесить бельевые веревки в саду — непростое занятие, если учесть количество белья — и довести стирку до конца. Во вторник она крахмалила рубашки и нижние юбки, а также тщательно расправляла и складывала столовое белье и простыни, чтобы в среду утром отнести его катать, а после принести домой и приступить к глажению. В четверг белье доглаживалось, проверялось и раскладывалось по местам.
***
В семьях рабочих ни у кого не было кухонной плиты, поэтому мясо, картошку и пудинг складывали в одно блюдо и относили в пекарню, чтобы приготовить» в печи, еще теплой после того, как кончили печь хлеб.
Популярная книга по домоводству советовала: «Чай — очень дорогой продукт… если вы очень бедны, не покупайте чая вовсе, а потратьте деньги на хлеб и снятое молоко. Если вы не очень бедны, пейте чай не часто, скажем, по воскресеньям или в особых случаях».
Медные кастрюли были не менее опасны, чем фальсифицированная пища, если их не содержали в надлежащем виде. Стенки их хорошо проводят тепло, но медь не должна соприкасаться с пищей, поэтому внутреннюю часть кастрюли лудили оловом. От долгого употребления или слишком рьяной чистки слой олова стирался, поэтому его регулярно приходилось подновлять.
***
Более 1500 человек утром могли позавтракать за пенни в Родуэй-кофе-хаус жидким «кофе» и двумя ломтиками хлеба с маслом или любимым напитком — джином с горячим молоком.
Полисмены не имели права утолять голод в пабах. В кармане у них лежал сверток с едой, а жажду они утоляли из общественных питьевых фонтанов. (Возможно, так было в идеале, а в действительности стражи порядка не всегда оставались глухи к призыву гостеприимной поварихи перекусить у нее на кухне — к тому же, при этом они оставались в пределах своего участка.)
***
Представители среднего класса, не имеющие возможности содержать свой экипаж, обычно пользовались омнибусами на конной тяге. К 1850 году по городу курсировало 1000 лицензированных омнибусов.
Расценки — 3 пенса за часть маршрута, 6 пенсов за весь маршрут, 1 шиллинг — в дальнее предместье. Билетов не было, за проезд платили кондуктору при выходе. Обычно омнибусы выезжали на маршруты в 9 часов утра, когда средний класс шел на работу, и курсировали до полуночи.
Омнибусы были излюбленным местом воров-карманников. Рядом с пассажиром могла сидеть, скромно сложив на коленях руки в перчатках, вполне респектабельная на вид женщина, но одна рука была фальшивой, а настоящая тем временем обшаривала карман соседа.
После 1850 года было разрешено перевозить по девять-десять пассажиров на крыше омнибуса. Они сидели спина к спине на продольной скамье, получившей название «подставки для ножей», и ничто не защищало их при плохих погодных условиях. Лестницы фактически не было, лишь металлические ступеньки на задней стенке омнибуса, по которым взбирались наверх. Поскольку кучер не считал нужным ждать, пока пассажиры рассядутся, это было рискованным занятием.
***
Для пассажиров на вокзале были предусмотрены буфеты, туалеты, и даже имелись «большие, на цепочке, Библии», чтобы почитать во время ожидания.
Первая линия подземки была запущена в Лондоне в январе 1863 года: 650 приглашенных гостей, в том числе и Гладстон с супругой, сели на поезд в Паддингтоне и проследовали весь путь до Фаррингдона, где «был устроен банкет с участием гостей». Пассажиры третьего класса ехали в открытых вагонах, не защищавших от дыма и угольной пыли.
***
Единственное место, где любые, самые респектабельные цилиндры, по общему мнению, были немыслимы, это опера. Здесь мужчины носили шапокляк, шляпу из черной материи той же формы, что и цилиндр, но сделанную без жесткой основы, с пружиной внутри. Шапокляк складывался в плоский круг, напоминающий коровью лепешку, его носили под мышкой. В нужный момент легкий удар полями по спинке кресла приводил в действие пружину и — с громким щелчком — мгновенно возникало подобие цилиндра.
Кринолины создавали неудобства своим владелицам, особенно в экипажах и на лестницах. Вместо кринолина можно было использовать нижнюю юбку из пуха или перьев, которая плыла, подобно облаку, когда ее владелица садилась или вставала. Это все равно, что носить пуховик, — зимой приятно, но летом… Даже с кринолином нужно было надевать одну-две нижние юбки.
Маленькие девочки и мальчики носили одинаковые платьица, лет в шесть или старше мальчики начинали ходить в штанах.
***
Еще в 1869 году причиной чахотки называли «распущенность и поиск удовольствий», неподходящую одежду, мастурбацию (любимый викторианский жупел, годившийся для всего на свете), безбрачие, алкоголизм и курение.
Дантисты предлагали любые виды искусственных зубов… из любых материалов: резины, воска, различных сплавов или золота. При удалении зубов для обезболивания применяли эфир или хлороформ.
Светский человек по имени Сэмюэл Боддингтон, большой любитель званых обедов, пошел к своему дантисту на Брук-стрит, «и тот за полторы минуты вырвал двенадцать испорченных зубов».
Любопытный совет дает Изабелла Битон: «Возьмите кусочек листового цинка размером с шестипенсовик и кусочек серебра [размером], скажем, с шиллинг, соедините их и поместите больной зуб между ними или рядом. За несколько минут боль пройдет, как по волшебству. Цинк и серебро, действуя на манер гальванической батареи, вырабатывают достаточно электричества, чтобы воздействовать на зубной нерв и успокоить боль».
Ванны, как правило, считались терапевтической процедурой. В 1842 году «Журнал по домоводству», The Magazine of Domestic Economy, высказывал сожаление, что «в этой страдающей водобоязнью стране… умывание лица и рук, чистка зубов, усердный уход за ногтями и мытье ног происходят не чаще двух раз в месяц — таково общепринятое понятие о чистоте».
Неутомимый турист из Манчестера отправился посмотреть Лондон. После двухнедельного похода, когда он проходил до двадцати миль в день, он записывает в дневнике как событие, достойное упоминания: «Вымыл ноги и сменил носки».
***
Жестокие кровавые забавы, которыми лондонцы увлекались во времена Хогарта, с 1835 года попали под запрет. Теперь нельзя было развлечься, наблюдая травлю медведя или быка, либо для удовольствия пошвырять палки в привязанного петуха. Однако в бедных кварталах Лондона сохранилось около 70 мест, где, зная адреса, можно было полюбоваться на травлю крыс собаками или собачьи бои.
***
Фотограф-художник заставлял вас смотреть, не мигая, около двух минут… потом вы уносили домой свой портрет на стеклянной пластинке.
Эта необходимость смотреть, не мигая, из-за большой выдержки объясняет мрачное или озабоченное выражение лиц на ранних фотографиях.
***
Выемка писем в местных отделениях и почтовых ящиках производилась 10 раз в день, начиная с 9 утра. В середине викторианской эпохи жители Лондона в течение дня могли рассчитывать на 12 выемок, по одной каждый час.
Начиная с 1840 года почтальону не нужно было, вручая письма адресату, брать с него плату: так как доставка была уже оплачена, он просто просовывал письма в специальную дверную щель. Предварительная оплата производилась с помощью покупки крошечного кусочка проштемпелеванной бумаги, которую отрезали от листа ножницами; позже, в 1853 году, была изобретена перфорация, и марку начали приклеивать к письму или конверту. Конверты постепенно вытесняли старомодный способ складывать письмо, но некоторые бережливые корреспонденты по-прежнему экономили бумагу — писали под прямым углом поверх уже написанного, так что разобрать текст письма было почти невозможно.
***
Даже если служащий отличался уравновешенным поведением в рабочее время, его могли уволить за то, что он «курил, увлекался пением, посещал пабы» в свободное время.
***
Между предместьями существовало четкое разграничение.
Богатые переселились в Сиднем, Барнс и Ричмонд.
Высший слой среднего класса переехал не так далеко, в Хэмпстед.
Пенг и Илинг, где не было прямого железнодорожного сообщения, занял средний класс.
Камберуэлл, Хаммерсмит, Лейтон и Болам, куда ходили поезда, заселили низшие слои среднего класса.
«Люди из Сити» стремились в Бейсуотер, Брикстон и Клапам, куда ходили омнибусы.
Клерк мог выбрать для жилья район Хакни, откуда в Сити можно было добраться пешком.
Служащие с небольшим доходом нередко предпочитали селиться в милях двух-трех от Банка, чтобы проезд обошелся в 6 пенсов. Если расстояние до места службы было менее трех миль, путь в один конец проделывали пешком, а при сидячей работе, как у клерка, в оба конца, если позволяла погода; это было «весьма полезно для здоровья». Люди викторианской эпохи ходили пешком на поразительно большие расстояния.
Леди, не состоявшие в браке, но пользовавшиеся покровительством какого-либо джентльмена, облюбовали Сент-Джон-Вуд, где к большинству премиленьких коттеджей от улицы до самых дверей вели укрытые зарослями дорожки; это не позволяло любопытному постороннему хорошенько рассмотреть человека в цилиндре, подъехавшему на кэбе и вошедшему в дом.
Писатели и художники, стремившиеся обрести покой, выбирали Челси.
***
Мужские клубы предоставляли все удобства хорошо налаженного дома без каких-либо обязанностей, кроме оплаты ежегодного членства. Сумма обычного вступительного взноса в большинстве клубов составляла 20 гиней, а годовой взнос — порядка 10 гиней. Такую форму членства в основном использовали люди свободной профессии и безденежные младшие отпрыски аристократических семей.
Обеды были хороши и дешевы в сравнении с грабительскими ценами в лондонских отелях. Их стоимость составляла 5 шиллингов, тогда как в любом отеле пришлось бы заплатить по меньшей мере вчетверо дороже. Если вам хотелось поговорить, вы могли найти близких по духу собеседников; если нет, спокойно читать в превосходно составленной библиотеке без необходимости быть вовлеченным в болтовню, которой вас одолевали дома. Здесь вы могли даже жить. В клубе «Реформ», созданном в 1836 г., в каждой спальне имелась ниша с бассейном из белого мрамора, куда в любое время из двух кранов подавалась горячая и холодная вода. Здесь был хорошо обученный персонал, всегда готовый привести в порядок одежду и оказать парикмахерские услуги. На кухнях использовался газ для приготовления пищи.
***
В 1843 году Общество народных школ открыло педагогический институт в Баттерси. Программа была устрашающей.
Учителя вставали в 5 утра, работали в саду с 6 до 7 и до завтрака, который был в 8, в течение часа занимались такими предметами, как история церкви. Затем их время делилось, по полчаса, между музыкой, механикой, Священным писанием, устным счетом, химией, математической географией (?), геометрией, декламацией, алгеброй, грамматикой, каллиграфией и рисованием, с 45-минутным перерывом на обед в середине дня и таким же перерывом на ужин. После часовой молитвы они ложились спать в 10. Суббота являла собой приятную перемену: две контрольные работы, каждая на полтора часа, и час «работы по хозяйству».
Средний возраст студентов был 22 года, и они обычно обучались в течение 21 месяца. Наверное, из всех двадцатидвухлетних жителей Англии они были самыми образованными.
***
Самой удивительной особенностью викторианской армии была покупка офицерского звания. Такая система была введена Карлом II (вернувшись в 1660 году на трон, он обнаружил, что казна пуста) и продолжала существовать до 1871 года. В период с 1720 по 1871 год любое воинское звание имело двойную цену — официальную и «сверхустановленную», или «полковую».
Самые высокие расценки были в гвардейской пехоте, однако цена варьировались в зависимости от спроса и предложения. Расценки для гвардейской пехоты колебались в диапазоне от 1200 фунтов стерлингов для корнетов до 9000 фунтов — огромной суммы в то время — за звание подполковника. (На этом шкала заканчивалась, поскольку присвоение звания полковника происходило автоматически после семи лет выслуги.)
***
Принц Альберт не пользовался благоволением родовитой английской аристократии. Прежде всего, он был иностранец, и его генеалогическое древо не выглядело столь впечатляющим, как у множества особ с двумя, а то и тремя титулами. На публике он выглядел смешным, поскольку королева в нем души не чаяла, хотя нередко демонстрировала недовольство и требовательность. Она не одобрила придворных, приехавших вместе с ним из Германии и составлявших его свиту. Несмотря на попытки протеста со стороны Альберта, им пришлось вернуться на родину.
Несомненный успех Всемирной выставки — реализация неоднократно осмеянного замысла принца Альберта — несколько прибавил ему популярности в определенных кругах, но даже три года спустя его появление в хронике новостей, показанной в одном из театров, было встречено шиканьем и свистом. Бытовало мнение, что он не должен давать советов королеве в государственных делах; широкие слои населения оставались в неведении, скольким они обязаны этому человеку, на которого Виктория всегда могла положиться.
Принцу можно было только посочувствовать. До женитьбы он вел жизнь образованного молодого европейского аристократа, который много путешествовал, интересовался литературой и наукой. В британской конституции его функции определены не были. Он сопровождал королеву во время официальных церемоний, носил форму, которая подчеркивала его стать, а дома безупречно выполнял свои супружеские обязанности.
***
КЛАССОВЫЙ СОСТАВ АНГЛИИ И УЭЛЬСА по итогам переписи 1861 г.:
Высший класс
• с годовым доходом > 5000 ₤ — 7 500 чел.
• 1000–5000 ₤ — 42 000 чел.
Средний класс
• 300–1000 ₤ — 150 000 чел.
• 100–300 ₤ — 850 500 чел.
• < 100 ₤ — 1 003 000 чел.
Низший класс (все < 100 ₤)
• квалифицированные рабочие — 1 023 000 чел.
• полуквалифицированные рабочие — 3 891 000 чел.
• сельскохозяйственные и неквалифицированные рабочие — 2 843 000 чел.
***
НЕДЕЛЬНЫЕ РАСХОДЫ РАБОЧЕГО:
Квартплата — 5 ш(иллингов)
84 фунта угля (летом меньше) — 1 ш(иллинг) 1 п(енс)
кофе, чай, сахар — 2 ½ ш.
хлеб — 4 ½ ш.
овощи – 1 ш. 1 п.
мыло, сода и перец — 5 ½ п.
мясо (или рыба, если дешевая) — 2 ½ ш.
пиво (если остались деньги) — 4 п.
молоко (если остались деньги) — 3 п.
износ утвари — 2 п.
дрова — 2 п.
Итого: 18 ш. ½ п.
***
ЧТО МОЖНО БЫЛО ПРИОБРЕСТИ ЗА СВОИ ДЕНЬГИ.
Фартинга хватало, чтобы взять напрокат утюг в местной бане.
За 1 пенс можно было добраться на пароходе от Вулиджа до Лондонского моста, или проехать милю на парламентском поезде, или заплатить за ванну и стирку в бане и прачечной в Смитфилде, или купить три устрицы, или посетить балаган, или позавтракать «кофе» и хлебом с маслом в Биллинсгейте, или купить воробья у уличного торговца, или заплатить за пользование туалетом на Всемирной выставке.
2 пенса стоила «теплая ванна второго класса» в Уайтчепеле.
За 4 пенса можно было купить билет на галерку в Олд-Вик.
За 6 пенсов можно было доехать из таких районов, как Бейсуотер, до площади Банк в Сити, или купить хорошее хлопковое платье для служанки, или билет в мюзик-холл либо зоопарк.
В 1851 году за шиллинг можно было пройти на китайскую джонку, или купить билет на омнибус из пригорода Лондона до площади Банк, или позавтракать в трактире, или купить билет в «Альгамбру» или Креморн-парк, или на Всемирную выставку в дешевый день. Столько же стоила зубная щетка.
1 шиллинг 6 пенсов в неделю зарабатывал десятилетний мальчик в Бетнал-Грин, трудившийся по двенадцать часов шесть дней в неделю. На эти деньги можно было купить пару черных шелковых чулок.
4 шиллинга 5 пенсов чистыми можно было заработать, сшив восемь пар брюк.
4 шиллинга 9 пенсов стоил жилет из шотландки.
За 5 шиллингов в неделю можно было снять трехкомнатную квартиру в доме, построенном Анджелой Куттс; столько же стоил обед в лондонском клубе.
5 шиллингов 6 пенсов стоил хороший шелковый цилиндр, но многие были гораздо дороже, до 12 шиллингов.
6 шиллингов 6 пенсов стоил табльдот в «Симпозиуме» Сойерса или кринолин.
9 шиллингов в неделю зарабатывала молочница.
10 шиллингов 6 пенсов брал модный дантист за две пломбы.
15 шиллингов стоил железнодорожный билет первого класса из Йорка в Лондон и обратно.
16 шиллингов в неделю получала швея; столько же стоил зонт.
1 фунт в среднем зарабатывал в неделю уличный продавец горячего кофе, или переписчица в Сити, или разнорабочий.
1 фунт 1 шиллинг нужно было заплатить за доставку гроба на кладбище в патентованном катафалке Шиллибира, запряженном одной лошадью.
1 фунт 8 шиллингов стоил портрет-дагерротип.
1 фунт 10 шиллингов или больше получал в неделю рабочий-кораблестроитель.
1 фунт 14 шиллингов в неделю получал водитель омнибуса.
1 фунт 15 шиллингов в неделю или больше получал квалифицированный рабочий в машиностроении.
3 фунта нужно было заплатить за мужской траурный костюм в швейной мастерской в Ист-Энде.
3 фунта 3 шиллинга стоил абонемент на Всемирную выставку.
3 фунта 9 шиллингов 6 пенсов стоил ватерклозет Томаса Креппера.
3 фунта 10 шиллингов стоила десятидюймовая газонокосилка.
3 фунта 16 шиллингов Эмерсон заплатил за сюртук.
4 фунта — минимальная стоимость похорон.
5 фунтов стоила пятифутовая араукария.
5 фунтов 5 шиллингов стоил обед в первоклассном ресторане.
6 фунтов в год получала служанка «за все», живущая в доме.
12 фунтов в год брала женщина, бравшая чужих детей на воспитание.
16 фунтов в год получал слуга, живущий в доме.
17 фунтов 16 шиллингов стоила обстановка для трех комнат для школьной учительницы.
20 фунтов в год с проживанием получала продавщица.
21 фунт стоила вставная челюсть.
25 фунтов за двадцать минут брала высококлассная проститутка.
42 фунта в год получал слуга-мужчина.
48 фунтов стоила 48-дюймовая газонокосилка, к которой за 1 фунт 4 шиллинга прилагались башмаки для лошади.
За 60 фунтов была куплена четырехместная карета для Джейн Карлейль.
90 фунтов в год платили младшему клерку второго класса в министерстве почт.
136 фунтов 10 шиллингов стоил склеп на двенадцать гробов на Хайгейтском кладбище в 1878 году.
140 фунтов в год обычно получал англиканский священник.
161 фунт стоила оранжерея площадью 64 на 25 футов.
400 фунтов в год получал управляющий Банка Англии.
1000 фунтов стоило звание корнета в гвардейской пехоте.
8000 фунтов стоила двойная ложа (абонемент) в Королевском оперном театре.
9000 фунтов стоило звание полковника в гвардейской пехоте.
30 000 фунтов ежегодно выделял парламент принцу Альберту.
40 000 фунтов граф Кардиган, по слухам, заплатил за то, чтобы командовать вторым гусарским полком.
100 000 фунтов якобы откладывал ежегодно герцог Бедфорд.
150 000 фунтов был ежегодный доход лорда Дерби.
250 000 фунтов составлял ежегодный доход герцога Вестминстера от лондонских владений.

#русский_язык #длиннопост
Про паронимы (типа доставших всех еще со школы «одеть / надеть») и сходные с ними случаи. В общем, про разные слова, которые по тем или иным причинам путаются между собой. Иногда это дает очень нежелательный эффект.
Недавно, например, попалось замечательное: «Совесть, честь, долг — всё это непрИходящие ценности!» Получилось весьма скептическое замечание вместо запланированного.
Или комплимент. Примерно такой: «спасибо за то, что вы ярко освещаете мир своим творчеством, прЕуменьшая страдания ваших читателей». Желая сказать, что автор облегчает чьи-то жизненные тяготы, комментатор вместо этого заявил, что он их обесценивает.

Всего не предусмотришь: случаются очень оригинальные ошибки. Кто-то, например, вместо слова «экзорцизм» употребляет «экзерсис», вместо «протекции» — «протекторат», вместо «позиционировать» — «презентовать», вместо «бесстрастный» — «беспристрастный» и даже вместо «геенны огненной» — «гиену огненную». Но с более распространенными словами недоразумения возникает достаточно систематически.
Иногда это банальные орфографические проблемы — например, смешение совершенно разных слов, которое не отслеживает «проверка орфографии».
Из распространенных примеров —
• балл / бал
• пасс / пас
• како́го / каково́
• воскресение / воскресенье (ну, тут хотя бы общая этимология)
• галлеон / галеон
Читаешь фанфик по ГП, где герой вытряхивает из кошеля целую флотилию старинных многопалубных парусников, — и дивишься чудесам магии…

А вот тут уже ближе к собственно паронимам:
• подпись / роспись / расписка
под документом / на керамике / в получении
• приёмник / преемник
радио и т. п. / наследник должности
• невежда / невежа
необразованный / невоспитанный
• компания / кампания
совокупность людей / совокупность действий
• ореол / ареал
нимб / область распространения
• эмигрант / иммигрант
выезжает / въезжает
• вытеснить, вытесненный / вытиснить, вытисненный
вытолкать, выдворить / сделать отпечаток тиснением

Слова, которые иногда ошибочно принимаются за синонимы, хотя ими не являются:
• злой / злостный
Слово «злостный» связано не со злобой, а с сознательно дурными и (или) мошенническими намерениями. Ср: «злой умысел» (эмоции вообще, оценочный аспект) и «злостный умысел» (конкретная направленность на причинение вреда). Улыбнуться, к примеру, можно злобно, но не злостно.
• благотворный / благотворительный
Эти значения соотносятся как «приносящий добро» / «относящийся к оказанию материальной помощи нуждающимся или поддержке благотворительных организаций». Дождь в пустыне точно будет благотворным, но уж никак не благотворительным.
• неприятный / нелицеприятный
Нелицеприятный означает «беспристрастный». Конечно, часто беспристрастность неприятна, но тем не менее…
• невыразительный / невзрачный
Невзрачный — это преимущественно «непривлекательный с виду, неказистый», на что как бы намекает корень, восходящий к «зреть». Поэтому звуки, запахи и т. п. лучше невзрачными не называть.
• жалобный / жалостный / жалостливый
Два крайних слова — не только не синонимы, но практически антонимы.
«Жалобный» — «выражающий страдание». «Жалостный — 1) выражающий жалость, сострадание; 2) возбуждающий жалость. А «жалостливый» — выражающий жалость, сострадание. Актив и пассив.
Поэтому очень странно звучат фразы типа: «Гарри жалостливо воззрился на Макгонагалл, надеясь, что ему удалось растрогать суровое деканское сердце». Тут подходит либо «жалобно» (лучший вариант, т. к. недвусмысленный), либо «жалостно».
• обессилеть / обессилить
лишиться сил / лишить (кого-либо) сил
• вожделенный / вожделеющий
Аналогично: «страстно желаемый» / «выражающий сильное (чаще чувственное) влечение».
Эта ошибка встречается даже в переводе «Гарри Поттера»: «У Хагрида исторгся вожделенный вопль» (ГП и КО). Получилось, что кто-то очень хотел заставить Хагрида заорать. В оригинале он издает именно «вожделеющий» стон: «Hagrid let out a moan of longing».
То же самое — с парой
• унизительный / уничижительный
Первое слово относится к субъекту, второе — к объекту, на который направлено действие или отношение. Поэтому — «он наградил меня уничижительным взглядом», но: «он откликнулся с унизительной поспешностью».
• косный / костный
«Косный» — «отсталый» — происходит НЕ от слова «кость», а от древнерусского косьный (медленный, медлительный, тупой, вялый).
• комплиментарный / комплементарный
Второе слово ничего общего с комплиментами не имеет и означает «дополняющий» (от лат. complementum). Например: «комплементарные товары», «комплементарные теории» — т. е. дополняющие друг друга.
• опробовать / апробировать
Апробация (лат. “approbare” — одобрять, утверждать, признавать) — официальное одобрение после испытаний или проверки. Работа может быть опробована, но апробация — это уже шаг № 2, который то ли будет, то ли нет.
• преклонить / приклонить (например, голову)
Совпадает только сема «действие, направленное сверху вниз». Но «преклонить» — это «почтительно опустить», а «приклонить» — всего лишь «пристроить». «Преклоните головы перед памятью павших героев», но: «Скитался, не имея где приклонить головы». Если вы в последнем случае напишете через «Е», то смысл будет не тот, что герой ваш бездомный, а тот, что он зачем-то ищет место, где ему хочется помолиться (например).
• считаный / считанный
Согласно общему правилу, прилагательные, образованные от глаголов несовершенного вида, пишутся с одним Н (считаные минуты — от «что делать? — считать ← счёт»), а от глаголов совершенного вида — с двумя (считанные <с устройства> данные — от «что сделать? — считать ← чтение»).
Тем не менее раньше слово «считанный» приводилось в списке исключений (т. е. стабильно писалось через НН) и было выведено из него относительно недавно. Поэтому в словарях ХХ века написание «считаные минуты» определяется как ошибочное, а в словарях XXI века — как правильное.
НО: если при «считан(н)ые» есть зависимое слово, то оно превращается в причастие и однозначно пишется через НН: «считанные кассиром деньги»; то же — и в случае приставки: «пересчитанные деньги». (Было бы проще, если бы его так и оставили исключением.)
• чувственный / чувствительный
Оба слова неоднозначны, и эти значения не совпадают.
Чувственный — это «осуществляемый при посредстве чувств»: 1) относящийся к органам чувств — зрению, слуху и т. д. («чувственное восприятие»); 2) телесный, плотский, сексуальный, эротичный («чувственные наслаждения», «чувственные губы»). Характерная ошибка в отзывах типа: «чувственная история — я читала и плакала». Однако «чувственные» истории рассчитаны на совершенно другую физиологическую реакцию…
Чувствительный — обладающий (повышенной) восприимчивостью к внешним воздействиям, физическим или эмоциональным: «чувствительные пальцы», «чувствительная душа». Так что, описывая свою героиню как «чувственную натуру», хорошенько подумайте, точно ли вы имели в виду именно то, что написали.
• бесталанный / бездарный
«Талант» происходит от греческого «talanton» (крупная весовая денежная единица); через посредство евангельской притчи слово приобрело нынешнее переносное значение.
А вот «бесталанный» — от тюркского «талан»: счастливая доля, удача, успех. Бесталанный — это несчастный, неудачливый, обездоленный.
• ревнивый / ревностный
Ревностный — то же самое, что старательный, усердный.
• ревновать кого-то / ревновать к кому-то
Тут есть простое правило: «ревнуют» всегда того, кого любят (к сопернику). Утверждая, будто Ленский приревновал Онегина к Ольге, вы автоматически помещаете ваш фанфик в категорию «слэш».
• чему обязан (дат. падеж) / чем обязан (тв. падеж)
«Чему (какой причине) я обязан удовольствием вас видеть?» — «Разве ты не помнишь, чем (каким благом) обязан мне и всей нашей семье?»
«Чему обязан», адресованное визитеру, это краткая формулировка первого вопроса. А вот спрашивая: «Чем обязан?», вы довольно-таки по-хамски интересуетесь, не задолжали ли вы часом что-нибудь своему гостю, раз он позволяет себе отнимать ваше драгоценное время.
• имеет место / имеет быть
«Имеет место» (канцелярск.) = «есть» («отдельные недоработки имеют место»).
«Имеет быть» (устар.) = «будет» («праздник имеет быть завтра вечером»).
«Имеет место быть» — ошибочная контаминация, лишенная смысла.
• инсайд / инсайт
Журналистика, бизнес, спорт / психология, философия
Инсайд — закрытая информация (ну, или полусредний нападающий в футболе).
Инсайт — внезапное озарение.
• вече́рня / (Тайная) ве́черя
Церковная вечерняя служба / ужин (Христа с учениками). И ударение тоже разное.
• подмышка / под мышкой
Отменная ловушка, куда попадает большинство.
«Мышка» — это мышца под плечевым сгибом. Отсюда происходят существительное «подмышка» (слитно) и наречное сочетание «под мышкой» (раздельно).
Ср.: «Платье жмет в подмышках». — «Мужчина нес под мышкой кожаный портфель». (Грамматический вопрос — не «чем (какой частью тела) нёс?», а «под чем нёс?»)
• стих / стихотворение
Стих — это одна (!) строчка стихотворного текста. Кроме того, это слово может употребляться в общем значении: «тип художественной речи» (александрийский стих, ахматовский стих и т. п.).
• классицизм / классика
Классицизм — направление в искусстве, существовавшее примерно (в разных странах по-разному) в XVII–XVIII веке. В архитектуре этот стиль немного задержался.
Классика — все произведения искусства, получившие признание как образцовые шедевры (но вовсе не всё «старьё» подряд).
В русской литературе классицизм кончился примерно с Державиным. А вот в разряд «классики» попадают не только Державин с Фонвизиным, но и, например, «Слово о полку Игореве», написанное в XII веке (задолго до всякого классицизма), а с другой стороны — Блок с Буниным и даже Булгаков (которые писали много позже)…
Соответственно, путаются понятия «классицистское искусство» и «классическое искусство».
Аналогичные сложности имеются с парами:
• сентименталистский / сентиментальный
• романтический / романтичный
• реалистический / реалистичный
Ср.: «сентименталистский (романтический, реалистический) роман» — «сентиментальное настроение», «романтичная девушка», «реалистичный взгляд на вещи».
Если, например, упоминается «романтический пейзаж», то речь идет об изображении природы, выполненное художником, принадлежащим к романтическому направлению (или реальный вид, пригодный для такого художника в качестве натуры). Если «романтичный пейзаж» — то речь о том, что данный ландшафт создает у наблюдателя возвышенно-мечтательное настроение.
Определить какую-нибудь повесть как сентименталистскую значит сразу отнести ее к XVIII веку — и к определенному литературному направлению. А утверждение, что она сентиментальная, равносильно тому, чтобы назвать ее чувствительной (умилительной): это читательское впечатление, и не более того. Само слово к тому же может иметь оттенок пейоративности: для одного это — «трогательно» (или, как выражаются дамы, «в сердечко»), а для другого — «сопли и слюни». Понять, что конкретно имелось в виду, можно разве что из контекста. (Полгода назад во время конкурса на Фанфиксе возникли взаимные обиды между одним из авторов и рецензентом — как раз из-за того, что в слово «сентиментальный» они вкладывали разные значения.)
• благо (существительное или наречие) / благо (союз)
Здесь смешение порождает частую пунктуационную ошибку.
«Благо» как союз обычно стоит в начале предложения (часто придаточного) и запятой после себя не требует:
Ср: «Его взяли в команду, благо вакансия была» (союз со значением «так как»). — «И тут с неба как хлынет! Благо, <что> я с утра захватил зонтик» (здесь в значении «хорошо»). Если запятую не поставить, получится, что дождик пошел именно из-за зонтика.
• домогаться / добираться
Здесь смешение не самих слов, а грамматического управления. У глагола «домогаться» оно беспредложное: «домогаться кого-то», но не «до кого-то».
• -ете / -ите
Смешение флексий повелительного наклонения с изъявительным (2-е л. мн. ч. наст. вр.). Многие словоформы различаются только ударением (смотрѝте — смо́трите), но встречаются отличия в окончаниях — и вот тут возникают орфографические ошибки. Особенно часто страдают пары «ищи́те / и́щете» и «пиши́те / пи́шете».
Окончание -и́те — ударное, и это форма повелительного наклонения:
«Вы тут пи́шЕте…» — констатация факта. «Вы тут пишИ́те…» — совет или приказ.
Запомнить просто: «пишИте», «ищИте» — это мн. ч. от повелительного «пишИ́», «ищИ́» — с ударением на И.
• не смотря на / несмотря на
В значении «вопреки» это сочетание деепричастием не является и пишется слитно.
Ср: «Девушка сидела неподвижно, хмурясь и не смотря на меня». — «Несмотря на возраст, он продолжал занятия спортом».
• в виду / ввиду
«Иметь (что-либо, кого-либо) в виду» (в знач. «подразумевать, помнить о…») — раздельно. А вот «ввиду» в значении «из-за чего-то» — слитно.
Ср.: «Когда я это говорил, я не вас имел в виду!» — «Ввиду хорошей погоды в парке толпился народ».
• причём / при чём
Бич аннотаций (они же «саммари»). «Казалось бы, при(?)чём тут (эльф Добби, носки Дамблдора, свадьба Косолапсуса)?»
Пишется раздельно. «Казалось бы, при чём тут...?»
Слитное «причём» означает «а также, помимо того, вдобавок, сверх»: «Он отказался, причём тут же добавил, что бесплатно, мол, на меня работать не собирается».
А еще есть такое злополучное сочетание, которое пишут в 4-х разных вариантах. Даже в одном и том же тексте иногда попадаются все четыре. Вот мнемотехнический финт:
Если вы хотите сказать, что объект «А» НИкаким, НИ малейшим образом не относится к объекту «Б» и между ними — НИ-НИ — абсолютно НИчего общего…
…так и пишите: все 3 слова ПО ОТДЕЛЬНОСТИ и через НИ:
НИ ПРИ ЧЁМ.
«Он тут ни при чём». И никаких «не при чём», «не причём» и «ни причём».
Из той же оперы — сочетания типа «чтобы не / что бы не / что бы ни / чтобы ни».
Как вам такая фраза: «Критики дружно расхваливали его, чтобы он не писал»? (Интересно, это как же расхваливать надо…)
• Бог, Боже / бог, боже
С прописной буквы — в упоминании единого Верховного существа в монотеистических религиях:
«Как труп, в пустыне я лежал, / И Бога глас ко мне воззвал» (А.С.Пушкин)
«Восстал всевышний Бог, да судит / Земных богов во сонме их» (Г.Р.Державин)
«Те, кто достойней, — Боже, Боже! / Да узрят царствие Твое» (А.А.Блок)
«Я этой ночью слышал зов Аллаха…» (Н.С.Гумилев)
Написание «Б-г» принято в иудаизме.
Со строчной буквы — когда употребляется в переносном смысле либо по отношению к политеистическим божествам, а также в устойчивых разговорных сочетаниях вне связи с религией: не бог весть, бог знает что, бог с ним, не дай бог, ради бога, как бог на душу положит, боже упаси, ей-богу, всё не слава богу и т. д. У того же Пушкина:
«Скажи мне, кудесник, любимец богов…»
«Ты, Моцарт, бог — и сам того не знаешь…»
«Вошла — и что ж? о боже! страх какой!..»
«А господь его ведает — вор ли, разбойник…»
«Поэзия, прости господи, должна быть глуповата…»
Кодифицировано в академических справочниках с 2007 года и принято РПЦ: см., напр.
https://www.hramstrastoterpcy.ru/2015/05/kak-pisat-slova-svyazannye-s-cerkovyu/
Тут есть нюанс. В спорных случаях (а они имеются) в зависимости от выбора возникают оттенки смысла, иногда очень серьезные.
Например, как писать это слово в знаменитом стихотворении «Я вас любил»?
«Как дай вам Бог любимой быть другим…» — это идущая от сердца молитва («я люблю тебя несмотря ни на что — и искренне желаю тебе счастья»).
«Как дай вам бог любимой быть другим…» — смысл получается примерно такой: «освобождаю место другому претенденту, но как бы тебе об этом не пожалеть», т. е. здесь «дай-то бог» — междометное выражение со значением маловероятности события.
У Пушкина в рукописи — с заглавной, но ему муками выбора терзаться не приходилось: в ту эпоху это было стандартное написание. В старой советской орфографии на этом месте была строчная буква — и тоже задумываться было не над чем: просто стандарт поменялся. А вот сейчас…
Если без шуточек, то тут первый вариант, конечно. С учетом всего контекста.
Но на самом деле по действующим сейчас правилам каждому пишущему надо самостоятельно определять, насколько воззвание к высшим силам в таких случаях носит буквальный или формальный характер. Стоит ли ради красного поговорочного словца беспокоить Его всуе вашей большой буквой?

Очень интересно вышло со словом
• шербет
В Викисловаре — вопрос о компетентности этого ресурса оставим в стороне — оно указано как пароним к слову «щербет», хотя в чем различие — не говорится.
ФБУ «Ростест–Москва», хотя и не является ни разу филологическим учреждением (а вовсе даже метрологическим), имеет к этому слову свой интерес — и на собственной страничке ВК скромно сообщает, что в кулинарном его значении имеются различия: якобы «шербет — замороженный десерт или фруктовый прохладительный напиток», а «щербет — восточная сладость из сгущенного молока».
Похоже, эта лингвистическая гипотеза родилась из желания разгадать великую тайну: почему на полках лежат товары с ярлычком «щербет», а в академических изданиях «1001 ночи» герои пьют шербет. Иными словами, налицо попытка развести значения, раздвоив слово и сотворив из него паронимы.
Тем не менее орфографические словари в обоих случаях однозначно указывают норму: «шербет» — как для сладости, так и для напитка.
Написание через Щ ранее встречалось крайне редко, как своего рода авторская фишка (наподобие блоковских «мятелей»). Однако приблизительно в 1980-е гг. именно оно массово стало распространяться от неграмотных торговых этикеток — и оказалось крайне заразительным.
Вероятно, «щербет» через Щ со временем тоже станет вариантом нормы, как «калоши / галоши». Но пока это просто очень распространенная ошибка.
Похожая история приключилась с просторечным словечком «трындеть». Его иногда пишут через Е — «трендеть», и в Интернете можно встретить попытки сделать тут паронимы: якобы трындеть — это нести чушь, а трендеть — занудно уговаривать. Тем не менее в словарях зафиксирована одна-единственная форма — через Ы.

Не то чтобы ошибки, но…
• вперемешку / вперемежку
В первом случае мы имеем дело с хаосом, а во втором — с упорядоченным чередованием.
• суетный / суетливый
У слова «суетный» есть минимум два собственных исконных значения: 1) тщетный, напрасный; 2) пустой, не имеющий истинной ценности.
Поэтому лучше не навешивать на него еще и значение «суетливый» = «хлопотливый»: это создает ненужную двусмыслицу.
• ждать (род. пад. / вин. пад.)
Родительный падеж — при отсутствии определенности: «жду писем», «жду случая». Винительный — определенность есть: «жду сестру», «жду поезд в Москву».
• есть = является / суть (глагол)
Тоже не синонимы, в грамматическом смысле.
«Суть» — это древнерусская (книжный оттенок отчетливо ощущается) форма 3-го лица множественного числа настоящего времени глагола «быти». «Писатели во всех странах мира суть класс самый малочисленный изо всего народонаселения» (А.С.Пушкин).
А вот когда один персонаж Тургенева говорит другому: «Вы, молодой человек, суть неопытный», — то такое употребление слова уже воспринималось как показатель «неправильной» разговорной речи. Если уж балакать по-древнерусски, то герой должен был сказать «еси», но и во времена Тургенева «еси» уже давно и прочно осело в фольклоре. Но об этом я недавно уже писала.
Со временем ощущение неправильности стерлось, и сегодня большинство людей использует «суть» просто как высокопарный (часто с оттенком иронии) синоним глагола «являться».
• довлеть / подавлять
«Довлеть» — слово старославянского происхождения. Оно означает не «тяготеть, угнетать», а «быть достаточным» (от того же корня образовано «довольно»). В Евангелии: «довлеет дневи злоба его» — т. е. «каждому дню достаточно своей заботы».
От этого стиха происходят слова «злободневный» и «самодовлеющий».
Однако под влиянием чисто внешнего звукового сходства слово ошибочно стало использоваться как синоним «подавлять» (иногда даже пишут: «дАвлеть»). Сначала это делали люди малообразованные, которые ниверситетов не кончали и библиёв не читали, потом к такому употреблению постепенно стали привыкать…
Еще и словарь С.И.Ожегова отмечает это значение как распространенную ошибку. Но поскольку толковые словари ориентируются не только на норму, но и на живой разговорный язык, то сегодня «тяготеть, подавлять» уже фиксируется словарями в качестве второго значения, с пометой «разг.», в то время как у первого, исконного значения слова «довлеть» стоит помета «книжн.».
В итоге «довлеть» осталось без стилистически нейтрального значения. Либо книжный оттенок, либо разговорный.
А вот еще похожая история:
• будировать / будить, возбуждать (интерес, внимание и т. п.)
Глагол «будировать» сейчас звучит архаично, но временами встречается. Это типичный варваризм, образовавшийся во времена засилья французского языка в высшем обществе. Произведен он от «bouder» — ‘дуться, сердиться, избегать, демонстрировать неудовольствие’. И в русском языке значение у него то же самое: «Несколько дней он как будто будировал и не ходил ко мне» (М.Е.Салтыков-Щедрин. Убежище Монрепо).
Потом случилось то же самое, что и с «довлеть». Красивое иностранное словечко подхватили люди, французским не владеющие: они ошибочно поняли его как более вычурную «интеллигентную» форму глагола «будить». И начали им щеголять…
Сегодня значение «возбуждать» кое-где указывается как «разговорное», но большинство словарей признает его речевой ошибкой.

Наконец, существует большая группа похожих слов, которые обозначают разные смысловые оттенки. Это вообще самостоятельный материал для подбора и исследования: тут можно было бы целую книгу написать. Приведу только пару примеров, чтобы ясно было, о чем речь:
• младше / моложе
Первое слово происходит от «младший» и преимущественно связывается с положением с иерархии (социальным статусом): «Брат был младше меня на несколько лет и в те времена казался неподходящим товарищем для наших игр».
Второе — от слова «молодой»; оно акцентирует внимание главным образом на физическом состоянии: «Брат был порядком моложе меня, так что продолжал шагать, как ни в чем не бывало, — а вот я уже начинал подумывать о привале».
• преуменьшить / приуменьшить
В разных справочниках можно найти разные комментарии по поводу этой пары. В некоторых случаях данные слова могут выступать как почти синонимы. Но в определенных контекстах, подобных приведенному в начале поста, эти слова означают разные и даже противоположные вещи — ср.: «преуменьшить опасность» (не придать должного значения) и «приуменьшить опасность» (сделать ее меньше).
У «преуменьшить» (в отличие от «приуменьшить») есть антоним — «п(е)реувеличить».
А вот в паре
• преумножить / приумножить
— есть, как говорится, нюанс. Она либо объявлялась без затей синонимической — например, у С.И.Ожегова и Н.Ю.Шведовой (1992), либо дублирующей отношения предыдущей пары (сильно увеличить / несколько увеличить) — например, у В.И.Даля или много позже у С.А.Кузнецова (1998).
А в 2012 г. Орфографический словарь РАН оставил только одно слово из пары: «приумножить» (во всех случаях). Так что написание, которое до этого момента было вопросом свободного выбора, в одночасье сделалось ошибкой. Ну и кому от этой инновации стало легче, спрашивается?
Лично я не стала бы помечать «преумножить» как ошибку: это просто вариант, ныне единичным волевым актом выведенный из актуального употребления.
Можно, конечно, докопаться — и всякий раз проверять, был ли текст, в котором встречается «преумножить», создан до 2012 года — или уже после, но это уже какая-то запредельная степень орфо-занудства. Потому что так можно дойти и до поисков точной даты выхода словаря (месяц и число), его поступления в продажу, распространения…
А там уже и до судебного процесса недалеко: «Пусть обвинение докажет, что мой подзащитный: а) имел возможность получить и проштудировать данный словарь до вышеуказанного числа; б) обязан был ежедневно отслеживать все новейшие издания орфографических словарей!»
В общем, вы поняли.

И заодно — несколько частых ошибок:
• «подноготная» (от слова «ноготь», а не «нагой»), поэтому не «поднаготная»
• «мозаика» не имеет ничего общего с «зайкой» и через Й не пишется
• «поДскользнуться» — это ошибка из той же серии, что и «поДчерк»
• «компоновать», но не «компановать»
• «черт-те что», но не «черти что»
• «очочки», а не «очёчки»;
• «рецензия на роман», но: «обзор романа»
• «анфас», но не «в анфас»: французское «en» и есть «в (фас)».
• «нежели», но не «нежели чем»: «нежели» и есть «чем»
• «все равно», но не «все равно на (кого-то)»: можно сказать или «мне наплевать на него», или «он мне безразличен»;
• притяжательные прилагательные от имен собственных на -ов, -ев, -ин пишутся С ПРОПИСНОЙ БУКВЫ: «это Игорева машина / Егоров адрес / тёть-Машина дача». Другое дело, что эти формы: а) разговорные; б) нередко выглядят неуклюже, и тогда лучше заменять их обычным родительным падежом.

Литература:
Еськова Н.А. Краткий словарь трудностей русского языка. М.: Русский язык, 2000
Ефремова Т.Ф. Новый словарь русского языка: Толково-словообразовательный. М.: Русский язык, 2000.
Клубков П.А. Говорите, пожалуйста, правильно. СПб.: Норинт, 2001.
Королева М.А. Русский в порядке. М.: АСТ, 2024.
Крысин Л.П. Толковый словарь иноязычных слов. М.: Русский язык, 2001.
Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. М.: Азбуковник, 1999.
Русский орфографический словарь / Российская академия наук. Институт русского языка им. В. В. Виноградова; отв. редактор Лопатин В.В. — М.: АСТ-Пресс книга, 2016.
Толковый словарь русского языка / Российская академия наук. Институт русского языка им. В. В. Виноградова; отв. редактор Шведова Н. Ю. — М.: Азбуковник, 2007.

#ГП #переводческое #листая_старые_страницы #длиннопост
Просматривала старые заметки lotostata — критические соображения по поводу первых двух томов: Том первый с карандашом и Второй том с карандашом
Претензии насчет сюжетных ходов, проработки сеттинга и т. п. — с ними всё понятно, и давно постановлено, что Дж.Р. — не Дж.Р.Р.
Отдельные замечания, правда, сделаны сгоряча. Например:
Очевидно, имелись в виду круглые числа. Ну, так как денежная система магов явно сложилась до 1971 года, то чтобы в этом плане от английских магглов отличиться, действительно нужно было немного выпендриться. Хотя бы заменив некруглые составные числа на некруглые простые.
Но что интересно, так это критика по деталям: она опирается на перевод «Росмэн», на фоне прочих еще довольно точный, — к слову сказать, на Фанфиксе представлен именно он.
Я сверила замечания lotostata с оригиналом, и вот кое-что из обнаруженного в ходе проверки.

В переводе выглядит так, будто «нынешняя молодежь» — это мысли Вернона (тем самым он как бы записывается в старички). Но слова «нынешняя» в оригинале нет:
Mr. Dursley couldn't bear people who dressed in funny clothes — the getups you saw on young people.
Смысл скорее сводится к тому, что консервативного Вернона раздражают люди, которые одеваются экстравагантно / странно / «не по возрасту».

Пропущено одно-единственное, но важное слово — «некоторые»:
Some of 'em came outta kinda trances. — Некоторые из них вроде как из транса вышли.

Еще один переводческий грош в копилку «угнетенного Гарри». На самом деле придаточное предложение выглядит так:
The shelves were stacked to the ceiling with books as large as paving stones bound in leather… — Полки до потолка были заставлены огромными томами в кожаных переплетах.

Да нет. Просто «cats of every color» — кошки всех мастей, ну или разномастные.

«Трона» не было: только золотой стул / кресло с высокой спинкой (a large gold chair). Сравнение — от переводчика.

Нет, взмахом палочки: «with one wave of his wand».

Отсебятина.
Harry panted, leaning against the cold wall and wiping his forehead. — Гарри тяжело дышал, прислонившись к холодной стене и вытирая лоб.

Переводчик решил сделать поживописнее. Хотя добиваться выразительности путем сгущения красок, по типу «адские муки» и «страстная любовь», — это совсем не айс.
На самом деле резко похолодало только в коридорах, где гулял сквозняк, а окна в классах дребезжали от жестоких порывов ветра. К самим аудиториям, Большому залу и гостиным претензий не было:
While the Gryffindor common room and the Great Hall had roaring fires, the drafty corridors had become icy and a bitter wind rattled the windows in the classrooms.

Вообще «shape» — это, конечно, «форма», но не только. В данном случае:
— Weird! — he said. — 'NMat a shape! This is money? — Ну и ну! Это деньги? Какие-то они странные с виду.

Ну, вот тут человек догадался. Да, речь про облезшую позолоту, конечно: «peeling, faded gold letters».

Снова автор отдувается. «Different ways of treating werewolf bites» здесь не «исцеление», а скорее «лечение» в смысле обработки ран. Чтоб жертва хоть концы не отдала.

В оригинале — не «to earn», а «to get back», т. е. не «заработать», а «вернуть». Подразумеваются 150 баллов, потерянных из-за похождения с Норбертом незадолго до конца семестра и подведения итогов. Вуд неприкрыто намекает на то, что Гарри подставил факультет, а теперь собирается умыть руки.

Он выразился все-таки повежливее:
— It's sort of secret. — Это типа секрет / У нас тут секретное дело.
В такой формулировке это скорее констатация факта, чем предложение отвалить.

Ну, «return to power» — это не только «прийти к власти», но еще и «вернуть силу».

В общем контексте явно стоило перевести «to steal food» как «полакомиться».

Очередной камень в огород АПВБД — результат полисемии: слово «funny» имеет два основных значения.
Funny, the way people's minds work, isn't it? — Не правда ли, как причудливо устроен человеческий ум?

Конечно, не бока, а зад — «his bottom».

Автор этого пояснения не делал — как и многих других. Просто переводчик настроился на семилеток. Что, впрочем, не оправдывает таких вольностей — хотя бы потому, что, в отличие от автора, он не знает, куда потом всё повернется. (Вот так и появляются Злодеусы.)

То же самое. Пояснение в скобках сделано переводчиком, но получилось так, словно сам Гарри шарил в словарях, выискивая значение фамилии. (А Малфой тогда уж скорее не Дураков, а Невернов или Вероломнов.)

Обращение «Dear Mr. Potter» стандартное, в данном случае переводится как «уважаемый»; а «We have received intelligence» — «мы получили информацию».

«Не поможешь» — тоже вставка. Молли просто хотела спихнуть это действо на эльфов, с магией или без: «Mum’s always wishing we had a house-elf to do the ironing».

Еще один подарок перевода. В тексте просто «hopefully» — «надеюсь» (что не заметит).
Но вообще-то у Роулинг персонажи (как и маггловские атеисты) тоже периодически поминают бога в составе междометных выражений: во что бы они там ни верили сейчас, язык у них с магглами общий.

— Though if his grades don’t pick up, — said Mr. Malfoy, more coldly still, — that may indeed be all he is fit for…— Хотя если его оценки не улучшатся, — еще более холодно сказал Малфой, — возможно, только на это он и способен.
Замечание по факту адресовано не Борджину, а Драко. Это видно из того, что Драко немедленно начинает оправдываться.

Beetle-black eyes flashing over his great bristling beard. — Его глаза блестели на заросшем густой бородой лице, как два черных жука.

В оригинале не «knocked», а «knocking»:
Hagrid seized Harry by the scruff of the neck and pulled him away from the witch, knocking the tray right out of her hands. — Хагрид схватил Гарри за шиворот и оттащил прочь от старой карги, [при этом] выбив из рук ведьмы поднос.
Тут вопрос возник всего-то из-за того, что обстоятельственный оборот сделан частью главного предложения, и это переместило акцент: побочный результат действия превратился в действие целенаправленное.

«Head and shoulders taller» — букв.: «на голову и плечи». По-русски так не говорят, поэтому тогда уж «на две головы» или только «возвышаясь над прохожими».

Не очень удачный подбор соответствия.
— Potter, you’ve got yourself a girlfriend! — Поттер, ты, никак, подружкой обзавелся!

Вот так и подкидывают дровишек в костерок читательского отношения.
— Muggles do know more than we give them credit for, don’t they? — Магглы изобретательнее, чем нам представляется.

Ну, раз переводчик нацелился на малышей, то его такие вещи не смущают. У Роулинг это мысли Рона, выделенные курсивом, — он представляет реакцию матери.
… said Ron, stuffing the now hissing wand into his bag. — ‘It’s your own fault your wand got snapped… ’ — …буркнул Рон, заталкивая в сумку шипящую палочку.— «Ты сам виноват, что твоя палочка сломалась…»

Фраза про «мелюзгу» принадлежит переводчику, который решил открыть нам глаза на причины бегства Гарри. Чем и навлек на него упрек в истинно снейповском духе.

Преувеличение: «through the teeming corridors» — это «пробирались между заполнившими коридор учениками».

То же самое: «the class began to leave» — «начали выходить из класса».

У автора страницы «the damp-spotted pages» — в пятнах (от влаги).

Сдвинут акцент: не вообще «попасть в лапы», а быть застигнутым за ограблением его кабинета: «let Snape catch him robbing his office».

А это уже придирка. «Позеленел от злости» — популярная идиома. Хотя в данном случае «Snape was looking murderous» — выглядел готовым на убийство / был в ярости.

Ну-у… Переводчик просто опустил эпитет, решив, что все уже запомнили цвет снейповских глаз. Как выяснилось, нет.
Но в любом случае «стальной блеск» чаще относят к серо-голубой гамме. У Роулинг — «сверкнул черными глазами» (black eyes glinted).

В тексте «to attack» — «напасть».

«Грозило» в оригинале нет — только «предпочли»:
Fred, George, and Ginny had chosen to stay at school rather than visit Bill in Egypt with Mr. and Mrs. Weasley.

Harry opened the last present. — Гарри развернул последний подарок.

…to some Muggle orphanage — …в какой-нибудь маггловский приют.

But the only thing Harry felt he was really good at was Quidditch. — Но единственным предметом, в котором Гарри чувствовал себя по-настоящему уверенно, был квиддич.
«Лежала душа» — это действительно из серии «пофиг на всё, кроме квиддича», а тут скорее трезвая самооценка: я не так хорош в остальных областях.

Да, это ляп переводчика.

Клык «делся» благодаря тому, что его вынесли в отдельное предложение. В оригинале — «But with no Hagrid visible from the castle windows, striding the grounds with Fang at his heels» — т. е. не было видно и Хагрида с его верным Клыком (по пятам).

Переводчику явно казалось, что великану-Хагриду подойдет только самая крупная порода. Но в итоге, по мере развития сюжета, это вылезло вот такой несообразностью.
Как ни забавно, у автора Фанг (Клык) — борзая (boarhound). Вообще-то термином «boarhound» описывается целая группа пород, включая не особо крупные. И хотя Хагрид едва ли держал при себе какую-нибудь мелочь, борзую с перепугу еще можно осилить.

Вот только часть тех нелепиц, которые бросились в глаза одному-единственному читателю, просмотревшему менее 14% текста (два первых тома — самые маленькие по объему). А ведь подавляющее большинство переводческих новаций вообще незаметны при чтении, потому что не сопровождаются очевидными логическими сбоями.
И сколько к этому можно добавить! Открываем первый том. Уже в 4-м абзаце:
«Мистер Дурсль что-то напевал себе под нос, завязывая самый отвратительный из своих галстуков».
Что это за эстетический изврат?
А это переводчик так тонко намекает, что дядя — плохой. В оригинале галстук — «скучный», офисный (out his most boring tie for work). То есть Вернон просто упертый консерватор.
Чуть дальше:
«Но он сидел к окну спиной и не видел пролетающих сов — подумать только, сов, летающих не ночью, когда им и положено, а средь бела дня! И это уже не говоря о том, что совы — лесные птицы, и в городах, тем более таких больших, как Лондон, не живут».
Оригинал: «He didn't see the owls swooping past in broad daylight». (Точка.)
Открываем второй том: героев застукали рядом с тушкой окоченевшей кошки, и Снейп допытывается, почему они ушли с вечеринки привидений. Он что, успел в мозгах у них покопаться? Нет, в оригинале — «the Halloween feast».
Открываем третий том. Фадж откровенничает насчет злодея-Блэка: «Схватить его могла бы только полиция маглов». Надо же, каким авторитетом маглы пользуются у министра магии! А у автора — «Hit Wizards from the Magical Law Enforcement Squad», «ударный отряд магического правопорядка».
И так далее, и тому подобное.

И вот еще что важно. Это отмечалось, в частности, в одном основательном разборе русских переводов ГП (авторства d88).
Переводчики серьезно сдвинули «фокал».
У Роулинг фокальный персонаж — Гарри. Мы почти всё видим его глазами. А в переводе возникает, как в скверном фанфике, куча «заместительных», которые дают точку зрения «со стороны».
Гарри не шизофреник, он не может воспринимать себя или другого знакомого человека как «мальчика», «гриффиндорца», «брюнета» или как-то еще. У Роулинг используются имена и местоимения. В переводе же то и дело — взгляд взрослого, со стороны и сверху вниз:
Оригинал: «Дамблдор устремил на Гарри проницательный взгляд…» → Перевод: «Дамблдор устремил на мальчика…»
Гарри, Рон и Гермиона… → Неразлучная троица…
Они вошли в кабинет Снейпа. → Незадачливые путешественники очутились в кабинете Северуса Снегга.
Он продолжал разглядывать их. → Директор школы продолжал взирать на жалких подсудимых.
Заинтересовавшись, Гарри… → Любознательный Гарри…
Гарри, Рон и Гермиона… → Наши друзья: Гарри, Рон и Гермиона…

Всё это всплывает постоянно — и всего этого в оригинале просто НЕТ. А смена точки зрения — очень небезобидная вещь. Между героем и нами переводчик помещает некоего авторитетного повествователя, с одинаково снисходительным отношением и к персонажам, и к читателю. Последний по умолчанию тоже предполагается ребенком, причем маленьким. И ему втолковывают, разжевывают, жирно подчеркивают…
Именно точку зрения этого посредника с его субъективным отношением, которое исподволь, но активно навязывается, текст и начинает выражать. Так возникают смысловые деформации, наподобие приведенных выше, и отсебятина на ровном месте.
Например, в оригинале — «Ron groaned». В переводе:
«Рон застонал — видимо, несмотря на все свои сомнения, он верил, что попадет туда же, где были его братья, а учиться вместе с настырной и всезнающей Гермионой ему явно не хотелось».
Ведь по контексту непонятно, чего это он застонал! Книга же для дошколят, нет?
Или вообще замечательное: «Комиссия по учету маггловских выродков». У автора никаких «выродков» НЕТ. Это всё те же «muggle-born» — магглорожденные. Но вдруг читатель не поймет, что эта комиссия — плохая!

Есть и другие ляпы. Совы, например, живут в каком-то «домике» (снова плод фантазии). Не раз говорилось про сову, которую зовут в честь святой Хедвиги — Hedwig, а не Headwig, что вызвало ошибочную ассоциацию с париком: парик → букли.
«Swish and flick» — «Кисть вращается легко, и резко, и со свистом».
Эй, кто умеет рукой вращать, чтоб со свистом?
Люциус Малфой «звонит» (called) в Хогвартс; Локхарт тоже получает «срочный звонок» (а не «вызов»). Частая невнимательность в любительских переводах.
Флёр называет Гарри «пти гарсон», и Гарри возмущается. Он чуток знает по-французски? Нет, это тоже дар перевода. В оригинале Флёр всё говорит по-английски.
Сцена в «Норе» Уизли:
— Крути меня! Крути! — верещало что-то, слегка напоминавшее человека.
Мазохист? На самом деле:
“Gerroff me! Gerroff me!” squealed the gnome. — Отстань от меня! — верещал гном.
Волдеморт на кладбище:
— У вас не останется ни малейшего сомнения, кто из нас двоих сильнее. — Чуть-чуть сильнее, Нагайна, — шепнул он змее.
То есть сообщает своей змее, что лишь немного сильнее подростка. Тут неверно понято выражение «just a little longer». Лорд предлагает Нагини «немного подождать», пока можно будет скушать поверженного Гарри.
Еще пример: некоторые изменения, возникшие в образе Рона.
Рон сочувственно улыбнулся: — Даже жалко его <Филча>, правда.
Это Филча-то Рону жалко?! На самом деле:
Ron gave a satisfied smile. ‘He’s bitter.’ — Рон довольно улыбнулся: — Он завидует.
Рон смотрит на свою усталую сову:
— Бедняжка!
Какой сентиментальный Рон, оказывается. В оригинале:
— Pathetic! — Бедолага! / Жалкое зрелище!
И — кто бы мог подумать — его беспокоят школьные правила:
— Ты когда-нибудь еще видел план действий, в котором было бы сразу столько нарушений школьных правил?
Оригинал:
— Have you ever heard of a plan where so many things could go wrong? — Ты когда-нибудь слышал о плане, где столько всего может пойти не так (= о таком ненадежном плане)?
А вот Рон после сессии:
— До объявления результатов экзаменов у нас еще целая неделя.
На самом деле:
— We’ve got a week before we find out how badly we’ve done, there’s no need to worry yet. — У нас есть неделя, прежде чем узнаем, что всё завалили, а пока — гуляем.
Ну и куда пропала шутка, а заодно и часть харизмы?
Все искажения сами по себе незначительны. Но они накапливаются, и мало-помалу читательский взгляд на героев сдвигается, сдвигается…
А ведь это еще наиболее адекватный перевод из имеющихся…

Некоторые примеры ляпов Спивак, приведенные у d88:
Рукоятка метлы выполнена «из отборного пепла» (вместо ясеня — ash); Дамблдор носит не наушники, а пинетки; хлопушки (cracker) превратились в крекеры, секундант — во «второй номер», игрушка йо-йо — в «укокошные уй-йяшки»…
Фокал тут скачет еще сильнее, чем у «Росмэн». Гарри то и дело оказывается объектом чьего-то стороннего взгляда: то он «племянник», то «хозяин совы», то «друг Рона», то «больной», то и вовсе «маленький колдун»…
Но самое убийственное — бесконечные инфантильные хохмочки, которые придуманы под предлогом «надо объяснить читателю» и «надо читателя повеселить».
Конечно, кого-то это веселит (а кого-то — раздражает), но… Роулинг хохмочек особо не планировала — в таком количестве так уж точно. Сюжет становится все более серьезным и даже трагичным, а текст продолжает игриво приплясывать и сюсюкать. Хотя это нравится поклонникам Спивак, однако едва ли такие вольности с переводимым текстом могут порадовать какого бы то ни было автора.
Тыквеченьки, хохмазин, хахачары, совяльня, важнокадабра, ГрандУлет, колдульон, сменобраз (боггарт!), гладкокладкеровское прилизелье, «Малолетстон юнайтед»… И это всё там, где у Роулинг — обычные тыквенные пирожки, магазин приколов, веселящие чары и т. д.
А «Махаон» именно спиваковский перевод взял за основу — хотя к этому времени сага вышла уже полностью и все смысловые акценты в ней прояснились. (До этого многие переводческие ошибки можно было оправдать движением вслепую: например, перед выходом заключительного тома он анонсировался у нас как «ГП и Роковой День всех святых» — ну так кто ж знал, о чем там будет!)
«Махаон» убрал кое-что, вроде Длиннопоппа и мадам Жукпук, «буфет под лестницей» все-таки превратился в чулан, — зато еще больше добавил собственных «находок», типа Прельстины Солоуэй, Стэна Самосвальта или Ах Айдамастера. А второе имя бедняги Рона — не Билиус, а Вредни. Почему? Да так просто.
Шляпа-Распредельница, мракёр (делюминатор), шкаф-исчезант, злокозявистое заклятие (Летучемышиный сглаз), Миротварево, ряборылица, Паскуд-пламень (Адскоe пламя), шокоГадушки (бывшие спиваковские шоколадушки — вот уж поправили так поправили!)
Плюс — чего не сделаешь ради «оживления» — «Махаон» насыпал от себя кучу просторечий и жаргонизмов: глазеть, зыркать, цапнуть, шваркнуть, сверзиться, долдонить, шнырять, могёшь, сбрендивший, дeбильный, дурка, дурындас, кретин, сволочь, чокнутая бабка (это о Фигг — и добрый же мальчик Гарри!) и т. п.
Вишенка на торте: они смешаны с архаизмами. Что еще больше усиливает разрыв между речью персонажей и невесть откуда взявшегося внешнего повествователя. Впрочем, подростки в этом переводе тоже иногда употребляют словечки — словно прямиком из русской классики: батюшки, ну-с, дружок, милуешься, напраслина, превзошла самоё себя, вот те на….
А Мародеры здесь и вовсе называют себя Каверзниками! Слово, которое ощущалось как архаичное уже в XIX веке.
О вкусах не спорят — речь не о вкусах, а о правах автора. Сами по себе все эти слова вполне допустимы, но когда они появляются там, где у Роулинг — лексически нейтральная литературная норма, то искажают образы или вообще делают их неправдоподобными.
Еще один из многих примеров «усовершенствований», произведенных «Махаоном»: Люциус в магазине Борджина выражал надежду, что его сын способен на большее, чем стать вором или грабителем. А в новой версии:
— Надеюсь, мой сын станет не просто вором или грабителем.
«Не просто»?! Страшно подумать…
Причем, так как Спивак переводила с американского издания, в переводе осталась еще и отсебятина американцев. Например, у Роулинг в главе про распределение Дин Томас вообще не упоминается. Но в американской версии его туда добавили, чтоб был чернокожий персонаж:
«Томас Дин, чернокожий мальчик еще выше Рона, сел за стол Гриффиндора».
И одно из любимых слов — «злой». Злой колдун. Типичный персонаж детской сказки, прямо Карабас-Барабас. Там, где у Роулинг куда более серьезные «темные маги» и «темная магия». Слова с разных стилистических уровней.
Вот так с помощью чисто языковых средств и переводческой отсебятины довольно серьезная книга превращается… превращается… в элегантные шорты
***
Доп.: интересные статьи:
ГП и трудности перевода
ГП: какой перевод лучше?
Как понять, о чем говорит Хагрид

#русский_язык #история #длиннопост
С Днем славянской письменности! Сегодня #книги будут специфические.
Существуют выпуски серии «для чайников», которые обещают ознакомить читателя с теорией музыки, с искусством разведения йоркширских терьеров, с секретами оригами…
Только на Фанфиксе! Старославянский для чайников: почувствуй себя знатоком за 20 минут! Или даже за 15 — если вы схватываете на лету.

Вузовские учебники старославянского языка и исторической грамматики — не менее духоподъемное чтение, чем сопромат. Не верите — откройте и полистайте: в первых главах для разминки излагаются веселые похождения Форджей небезызвестных Кирилла и Мефодия — а вот дальше начинается настоящий пир духа.
И все же усердным трудом оттуда можно выкопать несколько более или менее поддающихся адаптации жемчужин — сакральное знание о том, какие следы старославянского языка сохранились в современной речи и какие причины вызвали к жизни некоторые причуды великого и могучего.
Например, отчего сбежали беглые гласные? Почему у нас глаголы в прошедшем времени имеют категорию рода, но не лица («я, ты, он(а) жил(а)»), а глаголы настоящего и будущего времени — наоборот, категорию лица, но не рода («я живу, ты живешь, он(а) живет»)? Почему так странно склоняется местоимение ОН? И так далее.

Предуведомление насчет терминов, которое можно опустить.
Если вы (вполне логично) предполагаете, что старославянским называется тот язык, на котором говорили наши с вами далекие предки, — гоните эту мысль от себя.
Во-первых, он по своему строю и составу относится не к восточнославянским, а к южнославянским языкам.
А во-вторых, на нем, собственно, ВООБЩЕ никто никогда не говорил. Он был разработан вышеупомянутыми Кириллом и Мефодием — на основе родного для них южносолунского диалекта древнеболгарского языка — в качестве письменного литературного языка славянских народов. Как бы такое письменное эсперанто.
В такой роли старославянский и функционировал в X–XI вв., причем в конце этого периода из него сформировался церковнославянский — язык православного богослужения, используемый и по сию пору в двух изводах: старомосковский (старообрядцы) и синодальный (патриаршая церковь).
Что же до устной речи, то предки наши в дописьменную эпоху (до VII в.) говорили на языке, который принято называть праславянским, а устный язык более позднего времени (до XV в., т. е. до начала разделения русского, белорусского и украинского) называется древнерусским. Но из старо- и церковнославянского кое-что потихоньку просочилось в живую устную речь.

И вот теперь об этом. (Информация «в нарезку», можно выбирать отдельными ломтиками.)
***
Часто жалуются, что орфографические нормы не поспевают за живым языком. Хотя все в курсе, как российские школьники в свое время маялись с буквой Ѣ (ять).
Ять отменили только в 1918 году, а восприниматься на слух он перестал уже во второй половине XVIII века, когда его произношение в русском языке полностью совпало с Е. Ждать этой реформы пришлось без малого 200 лет.
Но если вы думаете, что древнерусским школярам жилось проще...
Давным-давно в праславянском языке были носовые гласные — «юсы»: Е с носовым призвуком — Ѧ, «юс малый», и О с носовым призвуком — Ѫ, «юс большой» (оба юса имели еще и йотированные формы: Ѩ и Ѭ ).
Сегодня носовые гласные из всех славянских языков остались только в польском и кашубском. А из русского произношения они исчезли вскоре после создания кириллицы — уже к Х–XI вв. Между тем на письме юсы сохранились до XVII (Ѫ) и XVIII (Ѧ) века. Иными словами, в этом случае орфографической реформы пришлось ждать 700 лет!
А у болгар Ѫ просуществовал и вовсе до 1945 года, после чего был заменен — в основном на Ъ.
В современном языке память о юсах сохранилась в таких чередованиях, как звУк / звОНок, селО / селЕНие, памЯть / помИНать, времЯ / времЕНи, обнЯть / обнИМать и т. д. В определенных позициях юс здесь прояснился в гласный + четкий носовой согласный.
И тут стоит сказать доброе слово в защиту орфографических ошибок! Как можно установить, когда именно носовые гласные исчезли из русской речи? Благодаря чему вообще лингвисты могут сегодня составить карту диалектов эпохи средневековья?
Да благодаря ошибкам писцов, конечно! Они безбожно путали Ѫ с У, а Ѧ с ИА (Я). Именно в эти гласные «юсы» в итоге и перешли (кстати, даже само начертание буквы Я восходит к Ѧ). Так что и от малограмотности бывает польза. Откуда бы мы еще узнали, как звучала живая речь сотни лет назад?
***
Нынешние «немые» Ь и Ъ русского языка когда-то были полноценными гласными звуками, только редуцированными («сверхкраткими»). Ь (ерь) был очень коротеньким Е, а Ъ (ер) — таким же коротеньким О (болгарский Ъ тоже как бы намекает).
Но в XII–XIII вв. случилось
— КАПИТАЛЬНОЕ
— — ФОНЕТИЧЕСКОЕ
— — — ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ
под драматичным названием «падение редуцированных». В сильной (ударной) позиции эти звуки совпали с полными О и Е, а в слабой, безударной — просто-напросто растаяли, тем не менее — увы, увы! — тоже надолго еще застряв в орфографии.
Это одна из нескольких причин появления всем известных по школе «беглых гласных»: «сон / сна», «день / дня» и т. п. Когда-то это были СЪНЪ и ДЬНЬ. В тех словоформах, где Ъ и Ь оказывались под ударением, они перешли соответственно в О и Е, а в безударных позициях попросту сбежали из произношения, на какое-то время оставшись на письме. В других слабых позициях Ъ и Ь еще ранее истаяли полностью: МъНОГО, КъНИГА, БРЬВьНО, СЛЪНьЦЕ и т. д.
Реформа 1918 года сохранила их только как показатели мягкости / твердости предшествующих согласных.
***
В большинстве случаев, когда мы наблюдаем чередование согласных в корне, это пары К/Ч, Г/Ж и Х/Ш. Например: веК/веЧный, друГ/друЖина, дыХнуть/дыШать и т. п.
Эта фигня называется первой палатализацией: К, Г и Х перешли в шипящие перед гласными переднего ряда И, Е, Ь и Ѣ (не ищите их слишком усердно: сейчас на месте этих гласных нередко уже другие звуки).
Была и вторая палатализация — переход этих же звуков в свистящие Ц, З и С перед гласными переднего ряда, произошедшими из дифтонгов, например: друГ/друЗья. Но в современном русском языке они сохранились в основном в составе церковнославянских формул типа: «темна вода во облаЦех» (облако), «на воздуСях» (воздух), «почить в БоЗе» (Бог), «в руЦе Божией» (рука), «притча во языЦех» (языки), «его же и монаСи приемлют» (монахи; старинная надпись на сосудах с вином) и т. п.
Все эти затейливые процессы провоцировались влиянием универсального закона слогового сингармонизма (упрощенно — стремления соседствующих звуков к артикуляционному уподоблению).
Были также третья и четвертая палатализации, но о них умолчу. Не благодарите.
***
Как известно, числа в старославянском языке записывались буквами с титлами над ними. Девятью буквами (от АЗ до ФИТА) обозначались единицы, девятью — десятки (от И до ЧЕРВЬ) и еще девятью — сотни (от РЦЫ до ЦЫ). Для тысяч брались опять буквы-единицы, но со специальным значком.
Как и в современной системе числовых обозначений, десятки стояли перед единицами, сотни — перед десятками, и т. д. Но числа второго десятка составляли исключение: там десятки располагались после единиц. Этот порядок сохранился в современных названиях чисел: 21 — «двадцать один», т. е. 20 + 1; но 11 — не «десять один» (10 + 1), а «одиннадцать», т. е. 1 + 10 (дцать), один-на-дцать. То же самое — двенадцать, тринадцать… и так до девятнадцати. (Дальше уже начинаются так называемые «составные имена числительные», образование которых происходит на основе умножения и сложения.)
В англо-германских языках, как правило, аналогичная картина.
***
Тем, кто учит русский с нуля, можно посочувствовать. А вот вы когда-нибудь вообще замечали, что сочетания «числительное + существительное» в именительном падеже, начиная с 5, согласовываются по другой модели?
Например:
Один кувшин, тарелка, блюдце;
два / три / четыре кувшинА, тарелкИ, блюдцА;
но:
пять / шесть / семь (и т. д.) кувшинОВ, тарелОК, блюдЕЦ…
Причина в том, что в древнерусском языке числительные не выделялись как самостоятельная часть речи. Группа от 1 до 4 грамматически сближалась с прилагательными и согласовывалась с нужными существительными в роде, числе и падеже. А группа от 5 до 10 выступала в качестве существительных — и связывалась с другими существительными посредством управления.
После ряда дальнейших трансформаций мы получили современные, но по-прежнему отличающиеся формы согласования — рудимент древней системы частей речи.
***
В отдельных словах законсервировались следы угасавшей с XIII века категории двойственного числа. Так, наречие «воочию» произошло от местного падежа двойственного числа «очи» с предлогом ВЪ.
До революции просуществовала женская форма 3-го лица множественного / двойственного числа ОНѢ. У Пушкина: «…И при лунѣ / Обнявшись, плакали онѣ».
Ряд слов, обозначавших парные предметы, сохранился именно в формах двойственного числа: рога́, глаза́, берега́, рукава́, бока́ (во мн. числе эти слова имели окончание –И), а также пле́чи, коле́ни, у́ши, о́чи (во мн. числе тут было –А или –Ѣ). (Маленькие дети иногда пытаются говорить «ро́гИ» или «гла́зЫ».)
Что касается «плечей» и «коленей», то здесь вытесненное множественное число осталось нам на память в поэтических цитатах: «Умыть лицо, плеча́ и грудь», «Упал без чувств он на коле́на» и т. д.
***
Современное числительное двеСТИ отличается окончанием от числительных триСТА и четыреСТА потому, что 200 склонялось по двойственному числу, а 300 и 400 — по множественному.
Остальные сотни — пятьСОТ, шестьСОТ и т. д. — представляют собой остаток родительного падежа мн. ч.: пять (чего?) сотен и т. д.
Например, ПОЛТОРАСТА — это пол(овина) (в)тора (чего?) ста.
Исконные формы числительных 40 и 90 — ЧЕТЫРЕДЕСѦТЪ и ДЕВѦТЬДЕСѦТЪ — были вытеснены. Слово «сорок» — существительное, обозначавшее рубаху (сохранилось слово «сорочка»). В один «сорок» можно было увязать 40 шкурок соболей, на полную шубу; название предмета было перенесено на число. Насчет «девяноста» существует несколько гипотез, но единого мнения нет.
***
Не все гласные в древнерусском языке могли стоять в начале слова: перед начальным А постепенно развился J, и старославянские слова типа АГНЬЦЬ, АВИТИ, АГОДА, АЗЪ и т. п. превратились в современные ЯГНЕНОК, ЯВИТЬ, ЯГОДА, Я… (И что-то прямо символическое чудится в том, что АЗ был первой буквой алфавита, а стал последней.)
Отсюда следует, что все русские слова, начинающиеся с А (за исключением АВОСЬ, АЙ, АХ и их производных), являются не исконно русскими, а заимствованными. В чем, в общем-то, нетрудно убедиться, заглянув в любой словарь. Немногие кажущиеся исключения, типа АД или АЛКАТЬ, на самом деле тоже заимствованы — из церковнославянского языка.
***
Не была свойственна славянским языкам также фонема Ф, и славянские книжники использовали ее, опять же, только в заимствованных (греческих) словах. Исконно русскими словами являются только звукоподражания ФЫРКАТЬ и ФУКАТЬ. Остальные русские слова с буквой Ф так или иначе заимствованы из разных языков.
В некоторых говорах и до сего дня встречается произношение с заменой Ф на Х(В): ХВЁДОР, ХВАРТУК, ХВАКТ и т. п.
***
Слова с корневыми сочетаниями –ЛЕ, –ЛА, –РЕ и –РА — старославянского происхождения. От сохранившихся русских эквивалентов они обычно отличаются более «торжественной» сферой употребления (град/город, брег/берег, глас/голос), но иногда расходятся и по значению (прах/порох, глава/голова, страна/сторона, власть/волость, хранить/хоронить и т. д.)
В словах с полногласными сочетаниями –ОЛО, –ОЛО, –ЕРЕ и –ОРО еще сохранились следы древнего (праславянского периода, т. е. до нашей эры) интонационного ударения — повышения или понижения голоса. Там, где интонация была восходящей, ударение падает на второй гласный: воро́на, вперёд, боло́то. Там, где она была нисходящей, — на первый: го́род, во́рон, бе́рег, го́лод.
***
Остатки звательного падежа («брате», «сестро», «жено» и т. п.) сохранились в цитатах («Чего тебе надобно, старче?»), а также в обращениях (отче, друже) и в произошедших от них междометных выражениях («боже мой», «господи»).
***
Грамматическим признаком категории одушевленности исторически является совпадение формы родительного падежа с формой винительного: нет князя / вижу князя; нет коня / вижу коня. Но с одной оговоркой, а именно: это наблюдается только у одушевленных существительных мужского рода.
А вот существительные женского и среднего рода склоняются как неодушевленные — падежные формы у них разные! Ср.: нет сестры / вижу сестру; нет лошади / вижу лошадь — и та же картина у неодушевленных (любого рода): леса / лес; избы / избу.
Женщины (и даже, как видим, живые существа, грамматически относившиеся к женскому роду) подвергались этой возмутительной языковой дискриминации потому, что женщина в общественных условиях раннего средневековья не могла считаться полноценным деятелем. И язык сохранил это свидетельство неравенства в правах.
Слово «мужчина» кажется исключением, т. к. тоже имеет разные формы родительного и винительного. Но дело в том, что оно появилось примерно в XV веке изначально как собирательное существительное (по аналогии со словами типа «община») и склонялось, естественно, тоже как неодушевленное — в отличие от слова «муж», обозначавшего мужчину в современном смысле. И только в XVIII веке слово «мужчина» обрело нынешнее значение, вытеснив «мужа», который стал обозначать семейный статус (за исключением выражений типа «государственные мужи», «ученые мужи» и пр.). А склонение так и осталось прежним.
***
Сохранившиеся в нашем языке обороты типа: «хотел было», «собрался было», «решил было» и т. п. являются рудиментами плюсквамперфекта (да-да, у нас было не только предпрошедшее время, но даже и предбудущее — а еще был имперфект, перфект, аорист простой и сигматический, супин — и т. д., и т. п.), который образовывался путем сочетания глагола БЫТИ в форме имперфекта и причастия прошедшего времени на –Л: «азъ есмь бѣхъ (или: былъ) сделалъ».
Например, отец блудного сына в Евангелии объявляет, что его сын «изгыблъ бѣ и обрѣте ся», т. е. сначала чуть было не погиб, а потом нашелся.
Значение этих форм связывалось с действием, которое в прошлом предшествовало другому действию — чаще то, что должно было совершиться, но по каким-то причинам осталось нереализованным. Отсюда же ведет свое происхождение и частица БЫ (было).
Тот же остаток плюсквамперфекта — в сказочном зачине «жили-были» — т. е. жили когда-то очень давно, перед началом действия сказки.
Эта форма задержалась в некоторых говорах — и до сих пор отражает семантику давно совершившегося действия, результаты которого сохранились в настоящем: «Этот дом от сестры достался. Она и сама здесь была жила».
***
В русском литературном языке еще жива форма со значением давнопрошедшего времени, близкая к плюсквамперфекту: это бесприставочные глаголы с суффиксом –ИВА, –ЫВА. Например: «Здесь барин СИЖИВАЛ один, / Здесь с ним ОБЕДЫВАЛ зимою / Покойный Ленский, наш сосед…». (Такие же глаголы с приставками имеют уже другое значение — повторяющегося действия: посиживал, посматривал, похаживал и т. п.)
А вот поговорка «Одним махом семерых побивахом» сохранила форму аориста (1-е лицо мн. ч.) — «побили». И междометие «чу» когда-то было аористом 2-го лица ед. ч. от глагола «чути» — «слышать».
Имперфект (всевозможные БЯХУ и т. д.) исчез бесследно. Он обозначал многосоставное действие, длительно совершавшееся (и иногда повторявшееся) в прошлом; сегодня это место занимают глаголы несовершенного вида прошедшего времени: ЖЕЛААШЕ → желал, ѢДѢАХѪ → ел, ДАѢАШЕ → давал, и т. п.
А от перфекта нам осталось наше нынешнее прошедшее время — после того как он утратил глагол-связку (есмь, еси, есть, есмъ, есте, суть). По этой причине в прошедшем времени — в отличие от настоящего и будущего — не распознается лицо (я, ты, он сделал): эта грамматическая функция пропала вместе со связкой. Прошедшее время в русском языке — это бывшее причастие, поэтому оно и изменяется, как причастие: только по числам и (в ед. числе) по родам.
В речи иногда используется только связка «суть», но сегодня говорящий обычно не учитывает (или даже не подозревает), что она обозначает исключительно 3-е лицо мн. числа.
Например: «Смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения» (А.С.Пушкин). Здесь связка употребляется в правильной форме, так как относится к нескольким объектам. А вот герой В.Я.Шишкова, который говорит: «Ты суть ветвь от древа нашего казацкого, праведная дщерь роду нашего», — уже допускает ошибку: следовало сказать: «ты еси» (ср.: «иже еси на небеси».)
***
Частицы «вишь» и «ишь» являются остатком старославянского повелительного наклонения от ВИДѢТИ. У Пушкина: «Восстань, пророк, и виждь, и внемли…»
Для выражения повеления, относящегося к 3-му лицу /лицам, использовалась форма простого будущего времени с частицей ДА: «да придутъ» (пусть они придут). В современном языке она сохранилась в устойчивых сочетаниях типа «да здравствует», «да будет так» и т. п.
***
Формы действительных причастий настоящего времени (с суффиксами –УЩ, –ЮЩ, –АЩ и –ЯЩ) были заимствованы древнерусским языком из старославянского. Это чувствуется и сегодня: такие причастия активно используются в письменном стиле речи, но в разговоре, особенно при злоупотреблении ими, отчетливо ощущаются как «книжные».
Обратите внимание: в художественной литературе эти причастия естественно выглядят в речи автора (описание, рассуждение и повествование) и вообще в письменной речи, особенно официальной; но если они попадаются в устной речи персонажей, то создают яркую языковую характеристику: «говорит как пишет». Это следует учитывать также при переводах. Стиль речи, изобилуЮЩий такими царапаЮЩими слух причастиями, может быть органичным, например, для Гермионы, но никак не для Рона.
***
Более сложные случаи… для тех, кто чувствует в себе силы продолжать.
Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему личные местоимения (и не только в русском языке) так странно склоняются? Формы косвенных падежей образованы не от именительного, а явно от какого-то другого слова (такой тип склонения называется супплетивным).
Посмотрим на примере местоимения ОН, и начать придется немножко издалека.
На заметку поклонникам стилизации «под древнеславянщину»: если лицо или предмет, на который указывалось в тексте, был близок к говорящему, для указания на него обычно использовались формы местоимения СЬ: «Сей есть Иисусъ пророкъ…»
Если лицо или предмет были близки к собеседнику или одному из действующих лиц, то в ход шло местоимение ТЪ (тот): «И осквѣрнися требами земля Русская и холмъ тъ».
Но личного местоимения 3-го лица в древнюю эпоху не существовало. Если лицо или предмет не были близки ни к одному из собеседников, использовалось указательное местоимение И, которое склонялось по обычной модели: кого? — И-ЕГО; кому? — И-ЕМУ… Две первые гласные слились в одну йотированную → ЕГО, ЕМУ и т. д.
Со временем в этой же функции стало появляться и другое указательное местоимение — ОНЪ (ОНОГО, ОНОМУ): «Оному же рекшу: Даждь сему мѣсто».
(В роли личного данное местоимение отличалось от указательного ударением в женском и среднем роде: ср. личное ОНА́, ОНО́ — и указательное О́НА(Я), О́НО(Е). Последнее сохранилось в формуле «во время о́но» — т. е. «во время, не близкое к нашему».)
Со временем эти две формы объединились: ОН присвоило косвенные падежи исчезнувшего И — ЕГО, ЕМУ и т. д., — а собственные формы склонения ОН стали принадлежностью архаизованных стилизаций со значением «(э)тот»:
«С оным скиптром пошел к кораблям аргивян меднобронных…»
«Вследствие оного прошения моего, что от меня, дворянина Ивана Никифорова сына Довгочхуна, к тому имело быть…»
Вот так мы и получили «странное» супплетивное склонение местоимения ОН. Парадоксально, но факт: корень его в косвенных падежах растворился без следа, а место корня заняли голые флексии мягкого склонения прилагательных — типа вечерний, хороший, вещий, горячий, осенний, волчий и пр. Это легко увидеть, просклоняв любое такое прилагательное: синЕГО, синЕМУ, синИМ и т. п.
***
Это же древнее указательное местоимение И приросло к окончанию форм прилагательных там, где требовалось указать на известный признак предмета (нечто похожее по функции на артикль). В связке с родовыми окончаниями после йотации получились современные флексии полных прилагательных, так наз. «членные формы»:
НОВЪ+И → НОВЫЙ, НОВА+ИА → НОВАЯ, НОВО+ИЕ → НОВОЕ и т. п.
Более старые «именные формы» могли выступать в роли определения — и, соответственно, склонялись, но сегодня их косвенные падежи сохранились только в застывших оборотах типа «по белу свету» или «от мала до велика». А так они остались исключительно в функции составной части именного сказуемого, где сообщают о предмете нечто новое.
Ср.: «эти счастливые люди» (1) — «эти люди [суть] счастливы» (2).
Так мы обзавелись полными и краткими формами прилагательных.
***
Формы НЕГО, НЕМУ, НИМ и т. п. (с начальным Н) получились из предшествующего предлога: давным-давно эти предлоги выглядели как ВЪН, СЪН и КЪН. Со временем (под действием т. наз. «закона открытого слога», но это отдельная заунывная песня) средний гласный Ъ (редуцированный) растаял, предлоги превратились в наши однобуквенные В, С и К, а оставшееся «беспризорным» Н приросло к начальной йотированной гласной следующего за ним местоимения.
По тем же фонологическим причинам получились, например, слова ВНУШИТЬ (ВЪН + ОУШИТИ, от «уши») или ВНУТРЬ (ВЪН + ѪТРЬ; отсюда же — «утроба»). То есть нечто помещается в ухо или в утробу.
***
Для старославянского языка характерны конструкции с двойными падежами. Они использовались при глаголах, указывавших на переход предмета или лица в иное состояние. Слово, указывавшее на это состояние, согласовывалось в падеже со словом, обозначавшим данное лицо или предмет. Существовали конструкции с двойным винительным, родительным и дательным. В целом же в современном русском языке этим конструкциям соответствует творительный падеж.
Остатки их мы встречаем в былинных формулах, типа:
«Направо (ЕМУ) ѣхати — ЖЕНАТУ быти» (двойной дательный; совр. — «быть женатым»).
Двойной винительный: «СЫНА моего примите собѣ КНЯЗЯ» (совр. — «князем»).
Двойной родительный: «Не видѣша ЕГО МЬРТВА» (совр. — «мертвым).
Далекое эхо двойных падежей еще слышится сегодня в живой речи: можно сказать: «Я не знал его холостым», а можно — «я не знал ЕГО ХОЛОСТОГО».
***
До самого XIX века дожил, хотя уже в форме архаической стилизации (нередко иронической), очень распространенный в древности «дательный самостоятельный».
Это причастный оборот, характеризовавший условия совершения действия, к которому примыкал. С ним согласовывалось дополнение в дательном падеже.
«Не ИМѪШТУ же ЕМУ чесо взъдати повелѣ господь его да продадѧтъ и». «Имущу» и «ему» стоят в дательном падеже. На современный русский язык оборот переводится обстоятельственным придаточным предложением: «Так как ему нечем было заплатить, хозяин приказал, чтобы его продали».
У Н.С.Лескова в «Архиерейских объездах» герой пишет: «Еще СУЩУ МИ на одре, утром получен с почты пакет…» — т. е. «еще когда я пребывал (существовал) на одре (в постели)». «Сущу» и «ми» тоже оба стоят в дательном падеже.
***
Вниманию писателей: синтаксическая особенность старославянского (и церковнославянского) языка, наиболее легко поддающаяся стилизации, — дефицит формально выраженных подлежащих. Грамматически неполные предложения просто нанизываются друг на друга. Здесь используется, во-первых, принцип очевидности подлежащего из контекста, а во-вторых — наличие в языке грамматических форм глагола (лицо и число), способных указывать на субъект действия.
Пример из Евангелия на церковнославянском, с современной орфографией. В этой уголовной истории, содержащей 15 простых предложений, всего 6 формально выраженных подлежащих (выделены капсом):
Отсутствие личного местоимения в функции подлежащего, если оно имеет только грамматическое значение, сохранилось и в современном русском языке, например:
Не вѣмъ чьто глаголеши — (Я) не знаю, о чем (ты) говоришь.
Так как формы глаголов однозначно указывают на говорящего и его собеседника, местоимения здесь не обязательны. Но они появляется там, где старые грамматические формы исчезли. Например:
Колицѣмъ длъжьнъ еси господину своему? — Сколько (ты) должен своему хозяину?
Глагол-связка ЕСИ, указывающая на 2-е лицо, исчезла из языка, и поэтому теперь требуется уточнение, кто именно должен: собеседник или кто-то другой.
Тут все вспомнили бессмертное: «Ох ты, гой еси, добрый молодец!» ГОИТЬ — «жить, здравствовать», пожелание здоровья.
Что касается второго в процитированном выше тексте подлежащего — ИЖЕ — то это загадочное словечко в современном русском языке сохранилось только в словах молитв («иже еси» и т. д.) и в сочетании «и иже с ним(и)». Раньше это было чрезвычайно распространенное относительное местоимение мужского рода, составленное из местоимения И («он») и частицы ЖЕ. В итоге получаем «он же», в современном переводе — «который». Склонялось это слово самым обычным образом: (и)егоже, имуже, имже… В женском роде было ИАЖЕ / ЯЖЕ (еаже, ейже, юже, еюже, нейже), а в среднем — ЕЖЕ.
Например, в Евангелии:
Онъ же нача ротитися и клятися, яко не вѣмъ Человѣка Сего, ЕГОЖЕ вы глаголете. — Он же начал клясться и божиться: не знаю Человека Сего, о Котором вы говорите (досл: его же вы говорите).
Идѣта въ весь, ѢЖЕ естъ прѣмо вама. — Идите в деревню, которая (досл.: она же) прямо перед вами.
И шуточное: «Блажен муж, иже / Сидит к каше ближе!»
***
Г.А.Хабургаев. Старославянский язык. М., 1986.
В.В.Иванов. Историческая грамматика русского языка. М., 1990.

#писательство #длиннопост
О финалах — было, о заглавиях — было… Сегодня — о зачинах.
Неудачно начать — это споткнуться на старте.
Считается, что топ неудачных зачинов возглавляет фраза: «Стояла темная ненастная ночь…». Это одно из самых известных вступлений в литературе, и написал его Э.Бульвер-Литтон: роман «Пол Клиффорд» (1830). Но тогда эти строки выглядели вполне свежо:
«Стояла темная ненастная ночь; дождь лил, словно из ведра, и изредка его прерывали свирепые порывы ветра, которые проносились по улицам, гремели по крышам и яростно задували еле теплящиеся огни ламп, с трудом пробивающиеся сквозь тьму».
Не прошло и ста лет, как пейзажный зачин превратился в штамп, над которым потешался Чехов: «…крепчал мороз, и заходившее солнце освещало своими холодными лучами снежную равнину и путника, одиноко шедшего по дороге».
К 2014 году Д. Стил (даже без помощи нейросетки) написала 92 романа. 42 из них начинались с описания погоды.
Это не значит, что такого зачина следует избегать. Но сначала стоит подумать: то ли это начало, которое для вашей истории будет самым подходящим и не обманет ожидания читателей.

Как начинаются истории известных авторов (и фикрайтеров не забудем)? Вот примеры, которые могут послужить для вдохновения.

ОПИСАНИЕ. Самый традиционный вариант, который начинает осторожно, издалека. Иногда только маленькая деталька, своего рода цветовое пятно на картине, служит обещанием и предвестием… чего-то. Можете сами определить, какая это деталь в каждом конкретном случае.
Летний вечер, сумерки.
Торговый центр американского города, где не менее четырехсот тысяч жителей, высокие здания, стены... Когда-нибудь, пожалуй, станет казаться невероятным, что существовали такие города.
(Т.Драйзер. Американская трагедия)

Серое приземистое здание всего лишь в тридцать четыре этажа. Над главным входом надпись «ЦЕНТРАЛЬНО-ЛОНДОНСКИЙ ИНКУБАТОРИЙ И ВОСПИТАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР», и на геральдическом щите девиз Мирового Государства: «ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ».
(О.Хаксли. О дивный новый мир)

Солнце заливает светом контору фирмы по установке надгробий «Генрих Кроль и сыновья». Сейчас апрель 1923 года, и дела идут хорошо.
(Э.-М.Ремарк. Черный обелиск)

Далеко-далеко, в не замеченных картографами складках давно вышедшего из моды Западного Спирального Рукава Галактики, затерялась крохотная, никому не интересная желтая звезда.
(Д.Адамс. Автостопом по Галактике)

…был чудесный день.
Чудесными тогда были все дни, ведь их всего-то прошло чуть больше семи, и сотворить дождь еще не успели. Однако на востоке от Эдема собирались тучи, что означало — первая гроза уже на подходе, и будет она нешуточной.
(Н.Гейман, Т.Пратчетт. Благие знамения)

Квартира была... приемлемой. Узкий трехэтажный пенал, втиснутый между двумя зданиями в магловском районе Лондона.
Я выглянул в окно и посмотрел вниз. Сумрачную улицу поливал дождь. Люди под грибами зонтов торопились в свои муравейники.
(Magla. Свет в окне напротив)

ПОРТРЕТ ГЕРОЯ. Насколько подробно он прописан, от чьего лица, а также какие детали выходят на первый план — это заявленный угол зрения на персонажа.
В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.
Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста, приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.
(И.А.Гончаров. Обломов)

Я, Никанор Затрапезный, принадлежу к старинному пошехонскому дворянскому роду. Но предки мои были люди смирные и уклончивые. В пограничных городах и крепостях не сидели, побед и одолений не одерживали, кресты целовали по чистой совести, кому прикажут, беспрекословно.
(М.Е.Салтыков-Щедрин. Пошехонская старина)

Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно.
(Ю.К.Олеша. Зависть)

Жил-был мальчик, которого звали Юстас Кларенс Вред, и фамилия подходила ему как нельзя лучше. Родители называли его Юстасом Кларенсом, а учителя — Вредом. Не могу сказать, как обращались к нему друзья, потому что друзей у него не было.
(К.С.Льюис. «Покоритель Зари», или Плавание на край света)

Драко Малфой имел красивое лицо и любил читать чужие письма. Это были два самых важных его недостатка или два особых достоинства.
(expellearmus. Часы и письма)

ВОСПОМИНАНИЕ. Задает повествовательную дистанцию: значимые события прошлого показаны с точки зрения настоящего, иногда с ностальгией, часто с переосмыслением. И если ведется как устный рассказ, то указывает, что рассказчик с вероятностью 99% не погибнет в финале (бывают редкие исключения — например, роман Р.Мерля «Смерть — мое ремесло»).
Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни или это место займет кто-нибудь другой — должны показать последующие страницы.
(Ч.Диккенс. Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим)

Сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме географического положения острова.
(Р.-Л.Стивенсон. Остров сокровищ)

«Дул ветер...» — написав это, я опрокинул неосторожным движением чернильницу, и цвет блестящей лужицы напомнил мне мрак той ночи, когда я лежал в кубрике «Эспаньолы». Это суденышко едва поднимало шесть тонн, на нем прибыла партия сушеной рыбы из Мазабу. Некоторым нравится запах сушеной рыбы.
(А.А.Грин. Золотая цепь)

Прошлой ночью мне снилось, что я вернулась в Мандерли.
(Д. Дю Морье. Ребекка)

Мало кто помнит, что профессор Флитвик некогда закончил магический факультет Гейдельбергского университета — еще в те времена, когда неумолимое наступление Статута о секретности не похоронило окончательно магические факультеты, а вместе с ними и высшее магическое образование как таковое.
(Ольга Эдельберта. Немного диалектики)

РАССУЖДЕНИЕ и ДЕКЛАРАЦИЯ. Задает смысловой ракурс текста (проблема, идея); но тут многое зависит от того, принадлежит ли оно герою-рассказчику или автору-повествователю.
Писатель должен смотреть на себя не как на барина, устраивающего званый обед или даровое угощение, а как на содержателя харчевни, где всякого потчуют за деньги.
(Г.Филдинг. История Тома Джонса, найденыша)

Все говорят: нет правды на земле.
Но правды нет — и выше.
(А.С.Пушкин. Моцарт и Сальери)

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.
(Л.Н.Толстой. Анна Каренина)

В столь горькое время выпало нам жить, что мы тщимся не замечать эту горечь. Приходит беда, рушит нашу жизнь, а мы сразу же прямо на руинах наново торим тропки к надежде. Тяжкий это труд.
(Д.Г.Лоуренс. Любовник леди Чаттерли)

Эта книга не является ни обвинением, ни исповедью. Это только попытка рассказать о поколении, которое погубила война, о тех, кто стал ее жертвой, даже если спасся от снарядов.
(Э.-М.Ремарк. На Западном фронте без перемен)

Прошлое — это другая страна: там все иначе.
(Л.П.Хартли. Посредник)

Идея вечного возвращения загадочна, и Ницше поверг ею в замешательство прочих философов: представить только, что когда-нибудь повторится все пережитое нами и что само повторение станет повторяться до бесконечности!
Что хочет поведать нам этот безумный миф?
(М.Кундера. Невыносимая легкость бытия)

Мы часто гадаем, что ожидает нас на другой стороне. Что происходит, когда мы умираем? Иногда мы задумываемся и прокручиваем в голове различные сценарии, иногда в ужасе прогоняем эту мысль при первом же появлении. Некоторые считают, что смерть — это всего лишь начало, ворота в новый мир, где нас ждут захватывающие приключения.
(Яэль. Странные лики любви)

ЭКСПОЗИЦИЯ (1). Панорамный кинематографический план. Камера с высоты птичьего полета. Обычно — торжественная, пафосная интонация.
Чувство глубокой грусти охватывает Кукольника, когда он сидит на подмостках и смотрит на Ярмарку, гомонящую вокруг. Здесь едят и пьют без всякой меры, влюбляются и изменяют, кто плачет, а кто радуется; здесь курят, плутуют, дерутся и пляшут под пиликанье скрипки; здесь шатаются буяны и забияки, повесы подмигивают проходящим женщинам, жулье шныряет по карманам, полицейские глядят в оба, шарлатаны (не мы, а другие, чума их задави) бойко зазывают публику; деревенские олухи таращатся на мишурные наряды танцовщиц и на жалких, густо нарумяненных старикашек клоунов, между тем как ловкие воришки, подкравшись сзади, очищают карманы зевак.
(У.Теккерей. Ярмарка Тщеславия)

Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время, — век мудрости, век безумия, дни веры, дни безверия, пора света, пора тьмы, весна надежд, стужа отчаяния, у нас было все впереди, у нас впереди ничего не было, мы то витали в небесах, то вдруг обрушивались в преисподнюю, — словом, время это было очень похоже на нынешнее, и самые горластые его представители уже и тогда требовали, чтобы о нем — будь то в хорошем или в дурном смысле — говорили не иначе как в превосходной степени.
(Ч.Диккенс. Повесть о двух городах)

Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918-й, от начала же революции второй. Был он обилен летом солнцем, а зимою снегом, и особенно высоко в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.
(М.А.Булгаков. Белая гвардия)

На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой.
(Ю.Н.Тынянов. Смерть Вазир-Мухтара)

За каждым ныне живущим человеком стоят тридцать призраков, ибо именно в таком соотношении мертвых больше, чем живых. С незапамятных времен по планете Земля ходило примерно сто миллиардов человеческих существ.
(А.Кларк. 2001 год: космическая одиссея)

Небо над Англией в декабре 1981-го года было таким высоким и светлым, что его можно было перепутать с весенним. Магический мир продолжал радоваться свержению Темного Лорда. Праздники и фейерверки устраивались даже спустя месяц после его гибели.
(Макс Фальк & Janosh. Четыре времени года. Часть 1. Зима)

ЭКСПОЗИЦИЯ (2). Общий план. Камера снимает издалека с постепенным приближением.
В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С — м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К — ну мосту.
(Ф.М.Достоевский. Преступление и наказание)

Говорили, что на набережной появилось новое лицо: дама с собачкой. Дмитрий Дмитрич Гуров, проживший в Ялте уже две недели и привыкший тут, тоже стал интересоваться новыми лицами. Сидя в павильоне у Верне, он видел, как по набережной прошла молодая дама, невысокого роста блондинка, в берете: за нею бежал белый шпиц.
(А.П.Чехов. Дама с собачкой)

Женщина шла наискосок через мост прямо на Равика. Она шла быстро, но каким-то нетвердым шагом. Равик заметил ее лишь тогда, когда она оказалась почти рядом. Он увидел бледное лицо с высокими скулами и широко поставленными глазами.
(Э.-М.Ремарк. Триумфальная арка)

В городе Стокгольме на самой обыкновенной улице в самом обыкновенном доме живет самая обыкновенная шведская семья по фамилии Свантесон. Семья эта состоит из самого обыкновенного папы, самой обыкновенной мамы и трех самых обыкновенных ребят — Боссе, Бетан и Малыша.
(А.Линдгрен. Карлсон, который живет на крыше)

Огромное темное помещение, похожее на какой-то ангар.
В одном из углов на полу — два матраса, положенных углом вдоль соседних стен.
На одном из них лежит укрытый одеялом человек, его горло охватывает толстая белая повязка, а на бледное изможденное лицо, покрытое холодной испариной, налипли темные пряди.
(Alteya. Закон противоположностей, или Психология счастья)

ЭКСПОЗИЦИЯ (3). Крупный план. Ближняя съемка, с различимыми деталями, а также «микросъемка».
Мистер Шерлок Холмс сидел за столом и завтракал. Обычно он вставал довольно поздно, если не считать тех нередких случаев, когда ему вовсе не приходилось ложиться. Я стоял на коврике у камина и вертел в руках палку, забытую нашим вчерашним посетителем, хорошую толстую палку с набалдашником — из тех, что именуются «веским доказательством».
(А.Конан Дойль. Собака Баскервилей)

Питер Блад, бакалавр медицины, закурил трубку и склонился над горшками с геранью, которая цвела на подоконнике его комнаты, выходившей окнами на улицу Уотер Лэйн в городке Бриджуотер.
(Р.Сабатини. Одиссея капитана Блада)

Ложа Анкиного арбалета была выточена из черной пластмассы, а тетива была из хромистой стали и натягивалась одним движением бесшумно скользящего рычага. Антон новшеств не признавал: у него было доброе боевое устройство в стиле маршала Тоца, короля Пица Первого, окованное черной медью, с колесиком, на которое наматывался шнур из воловьих жил.
(А.Н. и Б.Н.Стругацкие. Трудно быть богом)

Я смотрю, как равномерно скользит по чуть шероховатой клеенке, покрывающей стол, тряпка, зажатая в моей руке, и отчего-то засматриваюсь. Мерные движения, словно это не моя рука, а маятник, отсчитывающий текучие жаркие мгновения лета. И мир, хоть и такой вот крохотный его фрагмент, может быть метр на метр, может быть чуть меньше или чуть больше, становится чище. Я сметаю на плиты пола крошки, которые немедленно склюют доверчивые птички, облюбовавшие террасу нашего ресторанчика.
(rain_dog. Летучий корабль)

ДЕЙСТВИЕ / СОБЫТИЕ. Начинается без обозначения вводных, экспозиция (кто, что, когда, где, зачем) подается по ходу дела, обычно отдельными порциями. Кстати, именно такой тип начала чаще всего выбирают фикрайтеры — отчасти потому, что знакомство читателя с «сеттингом» предполагается по умолчанию.
Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии.
(М.Ю.Лермонтов. Герой нашего времени)

Когда мы готовили уроки, к нам вошел директор, ведя за собой одетого по-домашнему «новичка» и служителя, тащившего огромную парту.
(Г.Флобер. Госпожа Бовари)

Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва.
(Дж. Джойс. Улисс)

Фома Пухов не одарен чувствительностью: он на гробе жены вареную колбасу резал, проголодавшись вследствие отсутствия хозяйки.
— Естество свое берет! — заключил Пухов по этому вопросу.
(А.П.Платонов. Сокровенный человек)

В девятнадцать ноль-ноль бортового времени я спустился по металлическим ступенькам внутрь контейнера. В нем было ровно столько места, чтобы поднять локти.
(С.Лем. Солярис)

Кричер все-таки принес ему бутерброд, но Гарри не помнил, успел ли доесть его, прежде чем провалился в глубокий сон без сновидений.
(Gabrielle Delacour & Comma. Цели и средства)

С МЕСТА В КАРЬЕР: что произошло / происходит? Более динамичная разновидность завязки-действия, типа «быка за рога».
Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий содеял…
(Гомер. Илиада)

В первый понедельник апреля 1625 года все население городка Менга, где некогда
родился автор «Романа о розе», казалось взволнованным так, словно гугеноты собирались превратить его во вторую Ла-Рошель.
(А.Дюма. Три мушкетера)

— Том!
Нет ответа.
— Том!
Нет ответа.
— Куда же он запропастился, этот мальчишка?.. Том!
Нет ответа.
(М.Твен. Приключения Тома Сойера)

Жервеза ждала Лантье до двух часов ночи. Наконец, продрогнув в одной кофточке у окна, она повалилась поперек кровати вся в слезах и забылась лихорадочно-возбужденным сном.
(Э.Золя. Западня)

Один доллар восемьдесят семь центов. Это было всё. Из них шестьдесят центов монетками по одному центу...
(О.Генри. Дары волхвов)

Он отпер дверь своим ключом и вошел, а следом, в смущении сдернув кепку, шагнул молодой парень. Что-то в его грубой одежде сразу же выдавало моряка, и в просторном холле, где они оказались, он был явно не к месту. Он не знал, куда девать кепку, стал было засовывать ее в карман пиджака, но тот, другой, отобрал ее.
(Дж. Лондон. Мартин Иден)

Через забор, в просветы густых завитков, мне было видно, как они бьют. Идут к флажку, и я пошел забором. Ластер ищет в траве под деревом в цвету. Вытащили флажок, бьют. Вставили назад флажок, пошли на гладкое, один ударил, и другой ударил. Пошли дальше, и я пошел.
(У.Фолкнер. Шум и ярость)

— Круцио!
Он ненадолго прервал заклятие. Но ненадолго. Наложив его снова, он смотрел, как предатель корчится от боли.
(Kirby Lane. О враг мой)

ДИАЛОГ И МОНОЛОГ. Разновидность предыдущего, отличающаяся оформлением (прямая речь).
Я бы желал, чтобы отец мой или мать, а то и оба они вместе, — ведь обязанность эта лежала одинаково на них обоих, — поразмыслили над тем, что они делают в то время, когда они меня зачинали.
(Л.Стерн. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена)

Мой дядя самых честных правил…
(А.С.Пушкин. Евгений Онегин)

— Вот еще! Очень нужно! Идти напролом, да и кончено дело. (Выходя из боковой двери.) Делайте, что вам говорят, и не рассуждайте!
— Ну да, ну да! (В сторону.) Когда он отстанет!
(А.Н.Островский. На всякого мудреца довольно простоты)

Лолита, свет моей жизни, огонь моих чресел. Грех мой, душа моя. Ло-ли-та: кончик языка совершает путь в три шажка вниз по небу, чтобы на третьем толкнуться о зубы. Ло. Ли. Та.
(В.В.Набоков. Лолита)

— Надо бы поворачивать, — встревожился Гаред, как только лес вокруг них начал темнеть. — Одичалые мертвы.
— Неужели ты боишься покойников? — вопросил сир Уэймар Ройс с легким намеком на улыбку.
(Дж. Мартин. Игра престолов)

26 сентября 1983 года
— …Мы же договаривались, что...
— Мы договаривались на «после победы», правда? И где она, эта победа?! Но ты, Красотка, славно придумала. Самое время усыновлять ребенка, когда мы только-только из Азкабана.
— Полгода.
(rakugan. Коридор)

ПРЕДВОСХИЩЕНИЕ: как это случится (или — что именно случится)?
Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лед.
(Г.Гарсиа Маркес. Сто лет одиночества)

Начало этому ужасу, который не закончится еще двадцать восемь лет — если закончится вообще, — положил, насколько я знаю и могу судить, сложенный из газетного листа кораблик, плывущий по вздувшейся от дождей ливневой канаве.
(С.Кинг. Оно)

В горах начал таять снег, а Банни не было в живых уже несколько недель, когда мы осознали всю тяжесть своего положения.
(Д.Тартт. Тайная история)

В городе, который некогда назывался Кабитэла, а ныне — Оллария, цвела сирень. Ее белые и лиловые свечи, как и положено горящим свечам, были обречены. Обречены были и воркующие на крышах голуби, и суетящиеся на улицах люди, и сам этот мир, но неизбежность конца придавала весеннему городу некое горькое очарование.
(В.В.Камша. Красное на красном)

В ночь 31 октября 1981 года лорд Волдеморт принял решение напасть на семью Лонгботтомов — и этим решением поменял больше судеб, чем кто-то другой мог бы предположить. Но не больше, чем предполагал он сам: в конце концов, лорд Волдеморт всегда думал о себе очень много.
(crazykotyara. Гарри Поттер и Мальчик-Который-Выжил-Из-Ума)

ИНТРИГА. Зачин, не жестко отграниченный от предыдущего: отличается только степенью эмоционального накала. Нацелен на моментальный захват внимания.
Начать с того, что Марли был мертв.
(Ч.Диккенс. Рождественская песнь в прозе)

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.
(Ф.Кафка. Превращение)

Сообразно с законом, Цинциннату Ц. объявили смертный приговор шепотом. Все встали, обмениваясь улыбками.
(В.В.Набоков. Приглашение на казнь)

Сегодня умерла мама. Или, может, вчера — не знаю.
(А.Камю. Посторонний)

Был яркий холодный апрельский день, часы били тринадцать.
(Дж. Оруэлл. 1984)

Они там.
Черные в белых костюмах, встали раньше меня, справят половую нужду в коридоре и подотрут, пока я их не накрыл.
(К.Кизи. Пролетая над гнездом кукушки)

В ту ночь он не спал. Бежать планировал еще до темноты, но провозился с дьяволицей: она вытолкнула кляп и принялась орать, потом развязалась, металась по комнате, будто курица с отрубленной головой, заливая все вокруг кровью. Не дура ли? Без глаз далеко не убежишь.
(Снарк & Svengaly. Побег из ада)

ИРОНИЯ. Задает дистанцию между автором и повествователем.
Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену.
(Дж. Остен. Гордость и предубеждение)

В Китае, как ты знаешь, и сам император, и все его подданные — китайцы.
(Г.-Х.Андерсен. Соловей)

В уездном городе N было так много парикмахерских заведений и бюро похоронных процессий, что казалось, жители города рождаются лишь затем, чтобы побриться, остричься, освежить голову вежеталем и сразу же умереть.
(И.Ильф, Е.Петров. Двенадцать стульев)

Конечно, об чем может быть речь, — дети нам крайне необходимы.
Государство без них не может так гладко существовать.
(М.Н.Зощенко. Происшествие)

Пока воевали с Волдемортом, у меня было целых две мечты — отоспаться и повеситься. Всё это я планировал со вкусом осуществить сразу после победы, но я не Поттер, и везение не моя стезя. Почему не удалось первое, я объясню в следующем предложении; почему не удалось второе, расскажу во всех остальных.
(Агамма. Сумасшествие вдвоем)

ОБРАЩЕНИЕ К ЧИТАТЕЛЮ И РАЗНЫЕ ФОРМЫ РЕКУРСИИ. Четко обозначает «образ автора» (или повествователя). В случае рекурсии становится разновидностью театрального приема разрушения «четвертой стены»: напоминание о художественной условности текста.
В департаменте... но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество…
(Н.В.Гоголь. Шинель)

Ну, начнем! Дойдя до конца нашей истории, мы будем знать больше, чем теперь. Так вот, жил-был тролль, злющий-презлющий; то был сам дьявол.
(Г.-Х.Андерсен. Снежная королева)

Зовите меня Измаил.
(Г.Мелвилл. Моби Дик)

Вы про меня ничего не знаете, если не читали книжки под названием «Приключения Тома Сойера», но это не беда.
(М.Твен. Приключения Гекльберри Финна)

Дорогой друг Жоржи Амаду!
Если говорить откровенно, то мой пирог из маниоки не имеет определенного рецепта. О том, как его готовить, мне рассказала дона Алда, жена Ренато, который работает в музее.
(Ж.Амаду. Дона Флор и два ее мужа)

Ты открываешь новый роман Итало Кальвино “Если однажды зимней ночью путник…”.
(И.Кальвино. Если однажды зимней ночью путник…)

Я появился на свет в городе Бомбее… во время оно. Нет, так не годится, даты не избежать: я появился на свет в родильном доме доктора Нарликара 15 августа 1947 года. А в какой час? Это тоже важно. Так вот: ночью. Нет, нужно еще кое-что добавить… Если начистоту, то в самую полночь, с последним ударом часов. Стрелки сошлись, словно ладони, почтительно приветствуя меня. Ах, пора, наконец, сказать прямо: именно в тот момент, когда Индия обрела независимость, я кувырнулся в этот мир.
(С.Рушди. Дети полуночи)

Дорогой читатель, автор советует вам не браться за этот рассказ в среду и ни в коем случае не делать этого, пока не наступил май. А лучше всего рассказ читается вечером в постели. Вы сами поймете почему.
(М.Павич. Чай для двоих)

Больница Святого Мунго
Меня зовут Гилдерой Локхарт.
Целительница Лиззи посоветовала начать запись с этой фразы. На Рождество она подарила мне прытко пишущее перо и предложила написать мемуары. Когда-то я был известным человеком, а все известные люди должны писать мемуары.
(SweetGwendoline. Дом Гилдероя)

СМЕШАННОЕ НАЧАЛО. Имеет место почти в половине случаев, возможны самые разные комбинации.
— Я пригласил вас, господа, с тем чтобы сообщить вам пренеприятное известие: к нам едет ревизор.
(Н.В.Гоголь. Ревизор) Событие + монолог

В этот день нечего было и думать о прогулке. Правда, утром мы еще побродили часок по дорожкам облетевшего сада, но после обеда (когда не было гостей, миссис Рид кушала рано) холодный зимний ветер нагнал угрюмые тучи и полил такой пронизывающий дождь, что и речи не могло быть ни о какой попытке выйти еще раз.
(Ш.Бронте. Джейн Эйр) Описание + экспозиция

Фамилия моего отца была Пиррип, мне дали при крещении имя Филип, а так как из того и другого мой младенческий язык не мог слепить ничего более внятного, чем Пип, то я называл себя Пипом, а потом и все меня стали так называть.
(Ч.Диккенс. Большие надежды) Экспозиция + монолог

В 1815 году преосвященный Шарль-Франсуа-Бьенвеню Мириель был епископом в Дине. То был старик лет семидесяти, занимавший епископский престол в Дине с 1806 года. Быть может небесполезно, хотя это вовсе не касается сущности нашего рассказа, передать здесь для большей точности те слухи и толки, какие ходили на его счет по приезде в епархию. То, что говорится — ложно или справедливо — о людях, занимает часто в их жизни, а в особенности в их судьбе, такое же место, как и их поступки.
(В.Гюго. Отверженные) Экспозиция + рассуждение + рекурсия

Ну вот, перед вами Винни-Пух.
Как видите, он спускается по лестнице вслед за своим другом Кристофером Робином, головой вниз, пересчитывая ступеньки собственным затылком: бум-бум-бум. Другого способа сходить с лестницы он пока не знает.
(А.А.Милн. Винни-Пух и все-все-все) Действие + рекурсия

В беспредельности Вселенной, в Солнечной системе, на Земле, в России, в Москве, в угловом доме Сивцева Вражка, в своем кабинете сидел в кресле ученый-орнитолог Иван Александрович. Свет лампы, ограниченный абажуром, падал на книгу, задевая уголок чернильницы, календарь и стопку бумаги. Ученый же видел только ту часть страницы, где изображена была в красках голова кукушки.
(М.А.Осоргин. Сивцев Вражек) Последовательная смена планов экспозиций: дальний, средний, ближний

Тяжелой атмосферой окутано для меня воспоминание о Торре ди Венере. Озлобленность, раздражение, нервная взвинченность носились в воздухе с самого начала, — а под конец еще и это потрясение, вызванное историей со страшным Чиполлой, в чьей личности, казалось, грозно сосредоточилась и роковым образом воплотилась вся злокачественность тамошних настроений.
(Т.Манн. Марио и волшебник) Воспоминание + предвосхищение

Немалого труда стоило мне выбрать день и час, с которого надо начать рассказ, но я наконец остановил свой выбор на одной из сред, когда мы собрались ко второму завтраку.
(А.Кристи. Убийство в доме викария) Воспоминание + рекурсия

Старик рыбачил один на своей лодке в Гольфстриме; вот уже восемьдесят четыре дня он ходил в море и не поймал ни одной рыбы.
(Э.Хемингуэй. Старик и море) Действие + экспозиция

У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревёт мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал.
(М.А.Булгаков. Собачье сердце) Монолог + описание + «с места в карьер»

Вот куда ушли все драконы.
Они лежат…
Но о них не скажешь, что они умерли или спят. Можно счесть, будто они затаились в ожидании, — но нет: ведь ожидание подразумевает под собой надежду. Возможно, самым удачным определением здесь будет…
…Они дремлют.
(Т.Пратчетт. Стража! Стража!) Описание + интрига

В разное время у него было четыре имени. В этом можно усматривать преимущество, поскольку жизнь человека неоднородна. Порой случается, что ее части имеют между собой мало общего. Настолько мало, что может показаться, будто прожиты они разными людьми.
(Е.Г.Водолазкин. Лавр) «С места в карьер» + рассуждение

…Полный недобрых предчувствий, профессор Снейп шел на ощупь по длинному темному коридору и с досадой думал, какой же отвратительный звук у дверного звонка. Снейп распахнул входную дверь, звонок оборвался — и в лоб бывшему шпиону уперлось дуло пистолета.
— Вы сдурели, Поттер? — собрав все отпущенное ему природой презрение, спросил Снейп, и тут раздался выстрел…
(valley. Остров Льюис) Действие + интрига

Озеро было большим и, наверное, очень глубоким, а черная вода напоминала Карлу нефть. Все вокруг с радостным гомоном погружались в небольшие лодки. Они, наверное, верили, что эти лодки привезут их в чудесный, сказочный мир. Но он не верил.
(nora keller. Король звезды) Описание + завязка

«Кем я хочу стать, когда вырасту.
Сочинение ученика 5 класса начальной школы Литтл-Уингинга Г.Поттера».
Маленький мальчик в дурацких круглых очках и сильно поношенной одежде еле слышно вздохнул, посмотрел в потолок и принялся грызть ручку.
(Больной Ублюдок. Терминатор) Экспозиция + портрет

Тот, кто описывал прекрасных величественных птиц, сравнивал строгость их оперения с пошитым на заказ у лучшего портного фраком, тот никогда не видел пингвинов Гумбольдта. Розовые кожистые перепонки на ластах, покрытых серыми плешками пигментных пятен, огромный горбоносый клюв с розовыми полосками, россыпь мелких, напоминающих пуговицы черных клякс на белоснежной грудке, — Северус решительно не находил в этом ничего прекрасного и величественного. Ему казалось, что сам неведомый пингвинам Гумбольдт был бы с ним солидарен и глубоко несчастен оттого, что его именем названо нечто настолько невразумительное. Северус, во всяком случае, был совершенно точно несчастен. Потому что сам был пингвином.
(fadetoblack. Пингвин и мистер Поттер) Описание + интрига

#даты #литература #длиннопост
100 лет со дня рождения Джона Роберта Фаулза.
Он писал романы и повести, философские эссе и литературную критику, лирику и содержательные дневники.

«Коллекционер». О чем этот роман?
Он криминальный, если видеть в нем историю похищения.
Он психологический, социальный и даже философский, если приглядеться внимательнее.
Имя героини романа, художницы Миранды, взято из «Бури» Шекспира, и вся история подчеркнуто накладывается на этот шекспировский сюжет. Калибан — так называет Миранда своего похитителя, клерка Клегга.

#картинки_в_блогах #художники #история #длиннопост
Частично использованы материалы #книги — Елизавета Красная. Герои картин. Жизнь и судьба моделей с известных полотен. Изд-во АСТ, 2023. (Ну и еще всякого с бору по сосенке.)

С портретами, особенно известных личностей, всё более или менее понятно: портрет, скажем, Пушкина — он и есть портрет Пушкина.
С такими вещами, как «Неизвестная» Крамского, тоже понятно… что ничего не понятно: то есть гипотезы-то всякие имеются (курская крестьянка Матрена Саввишна, дочь художника Софья Крамская, фаворитка Александра I Варвара Туркестанишвили, фаворитка Александра II Екатерина Долгорукова…) — но доказательств — никаких.

#литература в школе #длиннопост
О том, как преподают литературу за рубежом.

В подавляющем большинстве европейских школ уроки литературы и родного языка объединены. В Великобритании и США это тоже общий предмет — English. Типичное домашнее задание по литературе — book report: кратко пересказать сюжет и проанализировать текст.
В США национальной учебной программы вообще не существует, хотя есть нечто вроде популярного литературного «канона». Департаменты образования штатов выдвигают общие требования к программе, а разрабатывают ее местные школьные округа. Из рекомендованного списка выбирают уже школы — что-нибудь поинтереснее и поназидательнее, по возможности с «повесточкой».
Жирный минус: в последнее время из школьных библиотек там и сям изымаются — по причине неполиткорректности и прочих грехов — наряду с «Лолитой», что в общем понятно, «Хижина дяди Тома», «Оливер Твист», «Приключения Гекльберри Финна», «451° по Фаренгейту», «Убить пересмешника», «О мышах и людях», «Над пропастью во ржи», «Дневник Анны Франк», «Заводной апельсин», «1984» и… Библия. Славная компания.
В старших классах многих школ можно выбрать факультатив — курс иностранной литературы: русской, латиноамериканской, японской, французской… Это плюс.
При этом тексты, особенно классика, сильно сокращаются и адаптируются: полностью их читают только в классах с гуманитарной специализацией. Хорошо это или не очень — тут с какой стороны посмотреть. У нас такое практикуется иногда в младшем и среднем звене обучения.
Литературу проходят не по хронологии, а в порядке возрастающей сложности текстов. У нас действует комбинированный принцип: в старших классах ее начинают изучать в хронологическом порядке, чтобы дать общее понятие об историко-литературном процессе.

Что примерно читают в школах США?
Вот 5 выпускников вспоминают, какие произведения они в свое время (еще до засилья политкорректной цензуры) проходили. Из сравнения видно, что нет под англо-американской литературной луной иной константы, окромя Шекспира.

На какие книги чаще всего жалуются? Вообще-то на разные, и иногда очень пылко:
На «Сердце тьмы» жалуются особенно часто. Конрад для детей не подходит: его и взрослым-то читать нелегко.
Но вообще всем не угодишь:
«Жемчужина» — повесть-притча Дж. Стейнбека, «Алая буква» — роман Н.Готорна (XIX век) об эпохе пуританства на заре американской истории, с легким мистическим налетом.
Отсюда видно, какова интенсивность чтения. По нашим меркам, небольшая:
В другой школе — другой набор, с некоторым уклоном в беллетристику:
А вот и жертва морализаторства, и даже не без чувства юмора:
Ну, «Уолден» — отличное автобиографическое эссе, поэтичное и с философией, но подросткам как-то действительно не в цвет. Просто будет скучно. «Несломленный: История выживания, стойкости и искупления во Второй мировой войне» — книга Лауры Хилленбранд. А «Я — Малала» — автобиография пакистанской активистки, лауреата Нобелевской премии мира.
Вот еще вполне разумные претензии:
ППКС.
Кроме упомянутых выше, в списках встречаются также: «Моби Дик», «Айвенго», «Маленькие женщины», «Остров сокровищ», «Машина времени», «Американская трагедия» и «Трилогия желания» Драйзера, «Шум и ярость», «Трамвай Желание», «Цветы для Элджернона», «Эпоха невинности», «Сиддхартха», «Ребекка», «Цвет — пурпурный», «Библия ядовитого леса», «Жизнь Пи», «Бегущий по лезвию» («Мечтают ли андроиды об электроовцах?»), «Плоский мир», Дж. Мартин, С.Кинг, «Гарри Поттер», естественно... Разброс огромен.
https://www.reddit.com/r/AskAnAmerican/comments/h796ka/what_books_are_kids_in_school_elementary_middle/?rdt=52760:
В комментарии отдельно см.: топ-100 книг, наиболее часто изучаемых в школах США.

Великобритания. Как устроено прославленное английское образование? Сложновато, но в целом скорее импонирует.
Программу школьного обучения регулирует Национальный учебный план. Он содержит лишь самые общие указания и корректируется раз в несколько лет. Школа начинается с 4-х лет (подготовительный класс).
Программа делится на 3 части:
• Обязательные для всех предметы: English (без деления на язык и литературу) математика (тоже «в целом»), и Science (физика+химия+биология), которые можно осваивать на разных уровнях сложности; история и география, информатика, дизайн и технология, иностранный язык, музыка и физкультура — а также основы социально-правовой ответственности и профориентация. Все школы обязаны предоставлять ученикам возможность посещать уроки религиозного воспитания и полового просвещения (но родители могут от них отказаться).
• Вариативный блок. Ученики могут выбрать, например, занятия по бизнесу, праву, менеджменту, драматическому искусству; психологию, социологию, иностранные языки, океанографию, танцы, разные спортивные дисциплины... Набор, естественно, в разных школах различается: где-то шире, где-то уже. На Key Stage 4 (наши 10–11 классы) выбор предметов становится особенно большим. Есть и курсы для желающих углубленно изучать математику и естественные науки.
• Уникальные предметы, которые преподают только в отдельных школах. Например, философия, история древнего мира, латынь, древнегреческий и даже богословие. Этим отличаются престижные частные школы, типа Итонского и Веллингтонского колледжей. Другие школы, наоборот, делают упор на современные дисциплины.

В частных школах образование в среднем лучше, и там много внимания уделяют иностранным языкам, которым школы государственные пренебрегают. (Государственные школы с высоким уровнем преподавания тоже существуют, но желающих попасть туда всегда больше, чем мест.) Стоимость обучения — от £28 000 до £55 000 в год. В среднем:
• начальные классы (5–11 лет) — £15 000–22 000 в год;
• средняя школа (11–16 лет) — £20 000–35 000;
• старшие классы (16–18 лет) с программами A-Level или IB — £25 000–40 000.
Для школ-пансионов средняя стоимость составляет от £30 000 в год. Элитные учреждения вроде Eton College или Brighton College запросят около £60 000 (включая не только академическую программу, но и проживание, питание, присмотр, внеурочную деятельность, инфраструктуру и дополнительные активности).

English (язык + литература) считается самым главным предметом, поэтому на его изучение отводится больше всего времени — и много внимания уделяется владению языком (выражение своих мыслей и понимание чужих). Родной язык в начальных классах интегрирован в изучение других предметов. Правописанию и правилам грамматики времени отведено немного: считается, что автоматизм придет постепенно. Учат писать разные тексты, от сказок до деловых писем (успех коммуникации = успех в жизни).
В Англии изучают, как и у нас, классику, но форму изучения больших тем (дискуссия, реферат, групповой проект и др.) класс иногда — не всегда! — может выбрать голосованием.
Единственная константа по-прежнему Шекспир. В остальном выбор учителя ограничен только общими рамками. В среднем звене обучения надо прочитать за год два любых текста Шекспира плюс одну любую пьесу, по одному прозаическому, поэтическому и нон-фикшн тексту. В старших классах — еще как минимум одну пьесу Шекспира, произведения XIX, XX и XXI веков и поэзию, начиная с конца XVIII века.
Еженедельно старшеклассники пишут эссе: на экзамене на него отводится всего 45 минут. Вдобавок ученик самостоятельно выбирает книги, которые будет читать для саморазвития. При желании можно взять и Роулинг, и Толкина, и Агату Кристи.
Учитель может включить в программу и произведения зарубежной литературы, в том числе русской, но много времени уделить им не получится.
Класс иногда делят на сеты (продвинутую и базовую группы). Тогда учителя работают парами: один берет, например, математику, другой — английский. На математику приходит сильный сет из двух классов, в это время «медленная» группа из обоих классов занимается английским с другим учителем. Потом учителя меняются сетами. Так слабые ученики не мешают сильным и чувствуют себя комфортней.
В 16 лет сдают экзамен — базовый или продвинутый (плюс литература). Дальше следует профильное обучение:
• Более 30% учащихся экзамен по словесности проваливает. Они остаются в школе, но обучаются рабочим профессиям.
• Успешная сдача на базовом уровне ограничивает выбор техническими дисциплинами.
• Чтобы получить право на гуманитарный профиль и претендовать в будущем на поступление в гуманитарный университет, нужно сдать продвинутый курс минимум на «хорошо».
12 и 13 классы — это уже программа A-Level: углубленное изучение тех предметов, которые необходимы для поступления в конкретный вуз. Набор дисциплин в школе или колледже может быть огромным, но каждый ученик на выбирает из них 4–5, в которых и специализируется. А на последний год можно отказаться еще от 1–2 предметов, сосредоточившись на самых важных.
Как при таком разнобое сдают вступительный экзамен? Существуют разные равноправные экзаменационные комиссии. Каждый преподаватель сам решает, какой из них он следует (например, знание исторического контекста литературных произведений требует только одна комиссия). На экзамене предлагаются все варианты вопросов от разных комиссий, ученик находит свой и отвечает на него. Экзамены сдают в мае-июне, но результат объявляют только в августе.
Если в США английских и американских писателей изучают примерно поровну, то в Англии «школьные» тексты в основном принадлежат английским же авторам, американцев очень мало. Вот типичный набор:
• «Кентерберийские рассказы» Чосера — XIV век;
• пьесы Шекспира, трагедия Марло о Фаусте, Дж. Донн, Мильтон — XVI–XVII вв.;
• «Кларисса» и «Памела» Ричардсона, «Робинзон Крузо», «Гулливер», «История Тома Джонса, найденыша» — XVIII век;
• поэмы Кольриджа и «озерная школа», поэты-викторианцы, Байрон, Шелли, В.Скотт, «Франкенштейн», «Гордость и предубеждение», «Чувства и чувствительность», «Джен Эйр», «Грозовой Перевал», «Оливер Твист», «Домби и сын», «Большие надежды», «Ярмарка тщеславия», «Мельница на Флоссе» (Дж. Элиот), «Возвращение на родину», «Вдали от безумствующей толпы» (оба — Харди), «Остров сокровищ», «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда», Уайльд — XIX век;
• греческие трагедии, Ибсен, Шоу, Чехов, Беккет, Пинтер, современные драматурги;
• Стейнбек, Оруэлл, Хаксли, Пристли, Голдинг, К.С.Льюис, А.Миллер, Р.Даль + произведения современников.
Самое неудобоваримое из этого списка — Ричардсон (любимец Татьяны Лариной). Впрочем, и Шекспира английским детям труднее читать, чем нам: все-таки язык XVI века — мы-то в переводах читаем.
Дополнительный рекомендательный список для британских школ на 2026 год см. в комментарии.

В Германии обязательное 10-летнее образование + 3 года по желанию, для тех, кто собирается в вуз. Язык и литература тоже идут связкой. Изучение литературы происходит в основном в обратном хронологическом порядке: от современных текстов к античным, причем начать могут даже с ГП и ФК.
В некоторых школах (не везде) курс литературы разделен по темам произведений, типа: «Право и справедливость», «Родина и чужбина», «Наука и ответственность», «Конфликт человека и истории», «Любовные истории». Обязательный список может быть или не быть — в разных землях по-разному. За год дети читают не более трех книг.
Обычно изучают немецкую классику:
• «Парцифаль», «Песнь о Нибелунгах»;
• «Страдания молодого Вертера», «Фауст», «Путешествие по Гарцу» Гейне, новеллы Клейста и Мёрике, Гофмана («Житейские воззрения кота Мурра» и «Крошка Цахес»);
• драмы Лессинга, Шиллера, Бюхнера, Гауптмана, Брехта, Дюрренматта;
• прозу Фонтане, Шторма, Шницлера, Кафки, Ремарка, Т.Манна («Будденброки» и «Волшебная гора»);
• из современных авторов — М.Фриш, П.Зюскинд, У.Тимм, Д.Кельман, Б.Шлинк, Г.Грасс.
Безусловно, это золотой фонд немецкой литературы, но большей частью перечисленные книги для подростков тяжелы — одна «Волшебная гора» чего стоит!
Проходят немного зарубежных писателей: например, Шекспира, «Преступление и наказание», «Над пропастью во ржи», «451° по Фаренгейту».
Есть отдельно гимназии с гуманитарным уклоном и с расширенным списком литературы, от античных авторов до современных.
Важное отличие от нашей системы: на экзамене по литературе, который сдают по окончании школы для поступления в вуз, НЕТ знакомых для выпускников текстов! Им дают отрывки из произведений, и они уже по этим фрагментам выполняют задание: анализируют стиль, грамматические особенности, как построены диалоги, как возникает и развивается конфликт.
В Австрии общенациональные рекомендации существуют для средней школы. В начальной же выбор книг зависит от учителя, учеников и их родителей: неважно что, главное — чтобы захотели прочесть; а в старших классах (14-18 лет) списки разнятся для разных типов школ.
В Чехии есть список приблизительно из 220 книг, которые каждый школьник должен знать к выпускным экзаменам. При этом только половина принадлежит чешским авторам, остальные — иностранные.
А в Нидерландах список обновляется каждый год, причем в него входит много современных авторов.

Во Франции упор делается на стиль; серьезно изучают античных авторов. Идеальным считается стиль авторов до (!) XIX века. Школьникам часто поручают написать отрывок на заданную тему в манере Мольера, Расина или Корнеля. Уроки напоминают творческую мастерскую, где можно дописать сказку Шарля Перро или создать дневник в стиле Мишеля Монтеня.
Фиксированной программы нет — есть список рекомендованных произведений, а учителя, школьные округа или даже школьники (при помощи опросов) могут выбрать, что читать.
В среднем звене читают по 4–5 книг в год. Ежегодно ученики должны пройти произведения четырех жанров: роман, поэму, пьесу и сказку.
В старших классах (лицей) — по 8 книг в год. Для детального изучения выбирается один из трех предложенных текстов в рамках каждого жанра (лирика, роман, драма и публицистика). Урок обычно состоит из разбора произведения, в том числе с точки зрения языка, или как основы для фильма или картины. Ученики ведут читательский дневник.
Программа дает темы для каждого года обучения. Например, «плутовской роман», «слова любви», «автобиография».
Типичные книги для чтения:
• «Песнь о Роланде», «Ланцелот» К. де Труа — средние века;
• Рабле, Монтень, Лафонтен, Вольтер, Руссо, пьесы Мольера, Корнеля, Бомарше, Кальдерона — XVI–XVII вв.;
• Поэты «Плеяды», Вийон, Ламартин, Бодлер, Верлен, Рембо;
• Бальзак, Стендаль, «Отверженные», «Мадам Бовари», «Жерминаль», Мопассан — XIX век;
• Экзюпери, Сартр, Камю, Пруст, Луи Селин — I пол. XX в.
• Г.Леклезио, А.Нотомб, П.Модиано, М.Уэльбек и др. — II пол. XX–XXI вв.
Выбор зарубежных произведений может быть самым неожиданным.
Выпускники по окончании школ сдают экзамен по одному из трех выбранных направлений: «наука», литература или социальная экономика.

В Италии школу меняют трижды, потому что начальные, средние и старшие классы — это разные школы.
Литературу в средних классах учат очень мало — только в старших: «Божественная комедия», «Декамерон», «Обрученные» А.Мандзони, пьесы Л.Пиранделло и его же роман «Покойный Маттиа Паскаль», повести И.Кальвино, «Наслаждение» и «Невинный» Г. д’Аннунцио, «Семья Малаволья», «Россо Мальпело» и «Дон Джезуальдо» Дж. Верга, «Самопознание Дзено» И.Звево, «Последние письма Якопо Ортиса» и «Гробницы» У.Фосколо, а также «Имя розы» У.Эко.

В Испании литературу с языком объединили в один предмет с 1990 года. Сначала один урок разделяли на блоки, потом начали изучать правила языка на материале произведений. Есть минимальная государственная программа, но в разных регионах она варьируется.
В программу входят: «Песнь о Сиде», из XVI века — «Селестина» (Ф.Рохас), плутовской роман «Жизнь Ласарильо с Тормеса»; «Дон Кихот», пьесы Лопе де Веги и Тирсо де Молины, поэзия Эспронседы и Соррильи. Из ХХ века — Лорка и Пио Бароха. В последних классах читают латиноамериканцев: Борхес, Кортасар, Маркес.
Мировая литература — факультативный предмет.
В Венесуэле в обязательную программу входят «Сто лет одиночества» Гарсии Маркеса, «Скромный герой» Варгаса Льосы, «Игра в классики» Кортасара и «Дон Кихот».

В основе китайской программы лежат четыре классических романа — «Троецарствие» (XIV в.), «Речные заводи» (ок. XV в.), «Путешествие на Запад» (XVI в.) и «Сон в красном тереме» (XVIII в.). Кроме того, изучаются поэзия периода Тан, пьесы эпохи Юань, хроникальные и летописные произведения, а также современная проза о революции и борьбе с японскими захватчиками во время Второй мировой.
В списке есть стихи Пушкина, «Анна Каренина», Чехов, Булгаков, Пастернак — и даже «Как закалялась сталь», «На дне» и «Мои университеты».

В Японии литературу изучают более или менее подробно, в зависимости от выбранного направления. Учебники по литературе разные — единого стандарта нет.
Ученики ведут «дневник сердца» — записи о своих переживаниях. Заранее объявляется тема. Например, «Грусть». Что заставляет меня грустить? Как развеять грусть? Почему грустят папа и мама? Что делать, если грустит кто-то рядом с тобой?
Для чтения выбираются произведения, где можно анализировать процесс становления характера героя: «Повесть о Гэндзи» и «Записки у изголовья» (Х век), «Расёмон» Акутагавы, «Золотой храм» и другие вещи Юкио Мисимы, «Женщина в песках» Кобо Абэ, «Сердце» Нацумэ Сосэки, «Танцовщица» Мори Огай, «Любовь глупца» Дзюнъитиро Танидзаки, «Закатное солнце» Осамы Дадзая, «Личный опыт» Кэндзабуро Оэ, «Молчание» Эндо Сюсаку, «Сверстники» Хигути Итиё, «Кухня» Бананы Ёсимото, а также произведения Ясуси Иноуэ, Харуки Мураками, Сэйтё Мацумото и др.
Тексты адаптируются; какой-либо системности в подаче материала нет.
Интересно, что состав класса меняется ежегодно, причем детей перетасовывают не так, чтобы объединить по степени подготовленности (как в Британии), а наоборот: чтобы в каждом классе был одинаковый средний балл, т. е. одинаковое соотношение сильных и слабых учеников. Это часть общей установки «не выделяться».
В общем, выбор системы обучения связан с внутренней политикой и — косвенно — с национальным менталитетом. Так же как в наших школах преподавание литературы даже сейчас нередко заточено на воспроизведение «правильного» мнения из учебника, а не на «свои мысли», с которыми запросто можно пролететь с поступлением в вуз, независимо от того, умные это мысли или глупые. Впрочем, с тестовой системой иначе и не получится…

#книги #еда_блоги #биология #длиннопост
Роб Данн, Моника Санчес. Происхождение вкусов. Как любовь к еде сделала нас людьми. «Альпина нон-фикшн», 2025.
https://moreknig.org/dom-i-semya/kulinariya/423567-proishozhdenie-vkusov-kak-lyubov-k-ede-sdelala-nas-lyudmi.html

С точки зрения химии описание среднестатистического млекопитающего можно представить в виде списка элементов в его организме и их относительных пропорций.
Вот список периодических элементов, из которых мы состоим, и их доля в организме:
H —375 000 000
O —132 000 000
C —85 700 000
N —64 300 000
Ca —1 500 000
P —1 020 000
S —206 000
Na —183 000
K —177 000
Cl —127 000
Mg —40 000
Si —38 600
Fe —2680
Zn —2110
Cu —76
I —14
F —13
Mn —13
Cr —7
Se —4
Mo —3
Co —1
И поскольку организм способен синтезировать некоторые соединения, но никак не атомы, всё живое на протяжении существования решает свои личные стехиометрические уравнения: как получить необходимые элементы из пищи в достаточном количестве?
Хищникам для его решения, возможно, достаточно чувства голода и удовольствия от еды. Так, дельфинам хватает только голода и мысленного образа чего-то съедобного, в отличие от несъедобного (того, что подсказывает им не глотать камень). Баланс по большей части соблюдается.
Для травоядных ситуация сложнее. Многие элементы в животном организме содержатся в более высокой концентрации, чем в растительной пище. Для всеядных — еще сложнее: если они случайным образом едят то мясо, то растения, вполне может оказаться, что в рационе не хватает натрия, фосфора, азота или кальция.
Так откуда же травоядные и всеядные знают, как решить эту проблему?
В значительной степени они основываются на вкусовом впечатлении.

Пороги вкусовой чувствительности на разные вещества у человека: вкус (вещество) — необходимая концентрация для ощущения, в частях на миллион.
Сладкий (сахароза) — 5000
Соленый (хлорид натрия) — 2000
Умами (глутамат) — 200
Кислый (лимонная кислота) — 40
Горький (хинин) — 2
У большинства млекопитающих, по-видимому, имеется два типа рецепторов, настроенных на натрий, причем один из них реагирует, когда концентрация натрия превышает определенное пороговое значение. Как дефицит натрия, так и его избыток одинаково опасны.
Чтобы восполнить разницу между количеством натрия, необходимого организму и содержащегося в растениях, травоядные могут съедать в 50 раз больше растительной массы, чем им необходимо, и выводить излишки. Или они могут искать другие источники натрия. Вкусовые рецепторы, реагирующие на поваренную соль, вознаграждают животных, если те ищут соль, чтобы удовлетворить свою потребность в натрии. <И Некрасов тут же: «Вкусны ли, милая, слезы соленые с кислым кваском пополам?»>

Азота в организмах животных в среднем вдвое больше, чем в растениях. Так что те, кто употребляет в пищу растения (человек в том числе) могут столкнуться с дефицитом азота в рационе.
Некоторые из этих видов тоже едят больше, чем им требуется, и избавляются от излишков. Например, червецы, насекомые-паразиты, подобно тлям, пьют сахаристый сок, текущий по жилкам растения. При этом они усваивают из выпитого небольшие количества азота и столько сахара, сколько им нужно. Излишки сахара насекомые выделяют в виде сладких испражнений, которыми питаются муравьи, а люди порой едят как деликатес. (Считается, что библейская манна небесная могла быть выделениями тамарискового маннового червеца.) А вот млекопитающим подобный подход не годится.
Но вкусовые рецепторы, реагирующие на азот, не были известны до 1907 г., пока профессор химии Икэда Кикунаэ не решил установить происхождение приятного привкуса в бульоне.
Результат (пятый базовый вкус) он назвал «умами». Слово «умами» происходит от слов «вкусный» (umai) и «сущность» (mi). Оно также означает «искусство, которым наслаждаются», особенно применительно к техникам живописи.
Глутаминовая кислота — строительный кирпичик белка, а потому надежный индикатор присутствия в пище азота. <Ну, немного менее надежный с тех пор, как эту обманку стали пихать в пакетные «мясные» супы…> Вкус умами — это вкус, вознаграждающий нас за то, что мы добыли азот. Последующие исследования других японских ученых показали, что, помимо глутаминовой кислоты, вкус умами дают также два рибонуклеотида — инозинат и гуанилат.
Вкусовые рецепторы умами (глутаминовой кислоты) открыли лишь в 1999-2001 годах, а рецептор, реагирующий на инозинат и гуанилат, — еще позже.

Самый быстрый из путей эволюции вкусовых рецепторов — это мутации. Гены вкусовых рецепторов обычно большие и потому склонны накапливать мутации, которые бесповоротно их повреждают и уничтожают. За миллионы лет гены тех или иных рецепторов неоднократно ломались, когда желания (или их отсутствие) не совпадали с потребностями животного.
Так, у хищника в рационе обычно присутствуют азот и фосфор, а также жир и сахара в необходимой ему концентрации. Соответственно, у кошачьих, имеющих рецепторы сладкого, не повышаются шансы на выживание и репродуктивный успех по сравнению с теми, у кого их нет. Даже напротив, они понизятся, если животные, вместо того чтобы охотиться, будут тратить время в поисках нектара.
Поэтому когда у какой-то древней кошки произошла поломка гена «сладкого» рецептора, эта кошка не просто выжила, а стала предком всех живущих ныне кошек. Ни у одного современного вида кошачьих нет работающих рецепторов сладкого вкуса. Если вы дадите коту сахарное печенье, он просто не почувствует его сладости.
У других хищников, таких, как морские котики, восточные бескоготные выдры, пятнистые гиены, фоссы и дельфины-бутылконосы, рецепторы сладкого вкуса также поломаны.
У морских львов поломаны еще и рецепторы умами. А у дельфинов все зашло еще дальше. Они больше не чувствуют ни сладкого, ни соленого, ни вкуса умами. Они процветают, руководствуясь лишь чувствами голода и насыщения, а также еще убеждением, что все, что движется как рыба, является обедом.
Наша любовь к сладкому досталась нам в наследство с тех времен, когда мёд был практически единственным и не часто встречающимся источником чистых углеводов — отличного способа зарядить организм энергией. И рецепторы «сладкого удовольствия», запускавшие дофаминовую реакцию, активно мотивировали заглотать этого счастья побольше, с запасом!
Сегодня, когда сладости (да и к тому же на основе сахарозы — чисто химического соединения) окружают нас со всех сторон, эта установка не идет на пользу нашему здоровью.

А вот почему у нас имеются рецепторы кислого вкуса? Все существующие объяснения на этот счет неполны.
По одной из гипотез, они возникли в ходе эволюции, чтобы помешать животным поедать пищу с высоким содержанием кислот, которая может им повредить. Это возможно, но в природе достаточно редко встречается пища, кислая настолько, чтобы причинить реальный вред.
Вторая гипотеза связана с ценным витамином С. Способность определять его наличие в пище особенно важна для тех животных (включая приматов), организм которых не может сам его вырабатывать.
Гипотеза интересная, но касается только незначительной части видов, для которых кислый вкус привлекателен. Между тем все исследованные на сегодняшний день млекопитающие, птицы, рыбы и амфибии, по-видимому, обладают рецепторами кислого вкуса. При этом реакция их на кислые вкусы в основном отрицательна. Но есть и исключения: домашняя свинья, ряд обезьян (в том числе макаки и шимпанзе) и человек.
Некоторые плоды кислы и в состоянии зрелости: лимоны, сливы, дикие яблоки и т. п. Но даже сладкие плоды становятся кислыми, если при брожении преобладают определенные бактерии. Обезьяны обнаруживают пристрастие к таким забродившим плодам, хотя, переборщив с их употреблением, страдают самым настоящим похмельем. Тем не менее их печень (как и печень человека) хорошо приспособлена к расщеплению алкогольных токсинов. А люди в процессе эволюции даже научились получать эйфорию от употребления алкоголя. Пока еще неясно, когда развилась подобная реакция и является ли она адаптацией или просто случайным результатом.
Кислота в ферментирующейся (забродившей) пище, будь то мясо или фрукты, вырабатывается одной из двух групп бактерий — либо молочнокислыми, либо уксуснокислыми. Обе группы выделяют кислоту как средство защиты, чтобы уничтожить конкурентов. А в число видов, с которыми они конкурируют, входят бактерии, опасные для млекопитающих. Поэтому в кислой пище практически всегда отсутствуют патогены. Этот факт, давно известный людям, которые пекут дрожжевой хлеб, квасят овощи и варят пиво, привел к соображению, что, возможно, приматы полагаются на кислый вкус, чтобы отличить пищу, «испорченную» полезным способом, от сгнившей и опасной для жизни.

Для всех этих вкусов у животных имеется лишь один или два (для соленого) типа вкусовых рецепторов.
Но рецепторов, реагирующих на горечь, существует множество. Они позволяют животным определять потенциально опасную пищу — и каждый из них реагирует на одно или более химическое вещество либо класс веществ.
Например, один из наших «горьких» рецепторов взаимодействует с абсинтином, содержащимся в полыни. Другой рецептор реагирует на стрихнин; третий — на носкапин, содержащийся в растениях семейства маковых. Четвертый воспринимает гликозид салицин, которого довольно много в ивовой коре (а также аспирин), пятый — кофеин… и т. д.
Так как способность избегать токсичных веществ исключительно важна для выживания, то рецепторы горького вкуса обычно эволюционируют довольно быстро. Как правило, животные разных видов обладают такими «горькими» рецепторами, которые соответствуют опасным соединениям, наиболее распространенным в их местообитаниях.
Неприятное ощущение, связанное с горькими веществами, у всех живых существ субъективно, как и ощущение соленого или сладкого. Его главный смысл в том, чтобы вызвать неудовольствие и отогнать животных от вещей, избегать которых самостоятельно им не хватает ума. Если горькое вещество попадает в организм в высокой концентрации, оно может вызвать тошноту: рецепторы горечи сообщают нам, что дело плохо, а затем помогают избавиться от вредного вещества.
Для первых наземных травоядных Земля стала неисчерпаемым источником салата. Однако ненадолго. Виды растений, которые смогли обзавестись ядовитыми листьями, плодами или семенами, выживали намного чаще.
Некоторые из защитных средств были физическими. Например, частицы кремния в некоторых степных и луговых растениях отпугивают даже самых крупных травоядных млекопитающих. Кремний придает этим травам крайне неприятную текстуру.
Однако во многих случаях защита была химической: яды.
Различные подвиды, например, тимьяна вырабатывают разные защитные ароматы. Это отчасти обусловлено тем, какие травоядные или иные их враги наиболее многочисленны в этих местах. Тимьяновый базилик, который произрастает в Средиземноморье, вырабатывает намного меньше ароматических соединений, если растет на участках, недоступных для коз и овец. Там, где овец мало, а много слизней, лучше растет та разновидность тимьяна, которая источает аромат, отпугивающий слизней.
Ароматы растений Средиземноморья и Ближнего Востока — результат тысячелетий выпаса коз и овец в этих регионах. Остаются те виды и разновидности, которые защищены лучше остальных. Самый распространенный вид тимьяна в современной Европе — это вид с самыми сильными химическими средствами устрашения.
А еще растения приспособились вырабатывать ароматы, которые сами по себе не ядовиты, но предупреждают о наличии токсинов и тоже успешно отпугивают врагов.
Люди научились дозировать потенциально опасные горечи, например, употребляя кофе или хмелевое пиво, — хотя каждое из 15-ти различных соединений, содержащихся в хмеле, воздействует как минимум на один из трех человеческих рецепторов горечи.
Использовать пряности — значит игнорировать предостережения природы. Мы собираем растения с высокими концентрациями защитных химических веществ и добавляем их в свою пищу, обычно в малых количествах.
Так, химические вещества, связанные с горечью одуванчиков и укропа, — это яды. Душистые запахи чеснока, мяты, тимьяна и укропа — предупреждения о наличии ядов. Однако мы настолько привыкли к вкусам и ароматам пряностей, что не задумываемся, насколько необычно употреблять их внутрь.
Как получилось, что мы убедили себя, будто пряности приятны на вкус? Почему мы вообще начали их употреблять?
Самый правдоподобный ответ — для того, чтобы уничтожать присутствующие в пище патогены. Растительные горечи не давали патогенам размножаться в пище, оставленной на один или несколько дней.
Процент пищевых патогенов, рост которых замедляют те или иные специи:
лимон или лайм — 27
сельдерей (семя) — 30
анис — 35
имбирь — 35
черный перец — 38
кардамон — 49
петрушка — 50
базилик — 50
мускатный орех — 52
укроп — 52
кориандр (семя кинзы) — 52
фенхель — 56
шалфей — 59
мята — 63
тмин — 70
горчица — 76
майоран — 76
розмарин — 78
красный перец (паприка) — 80
лавровый лист — 82
лемонграсс — 85
гвоздика — 86
зира (кумин) — 87
эстрагон (тархун) — 88
корица — 89
тимьян или чабрец — 91
душица (орегано) — 100
душистый перец — 100
лук — 100
чеснок — 100
Чеснок и другие луковые обладают особенно уникальным арсеналом.
У чеснока это два ключевых компонента: аллиин и аллииназа. Они хранятся в клетках зубчиков чеснока по отдельности (в цитоплазме и вакуолях соответственно) и входят в контакт только при повреждении клеток луковицы: аллииназа соприкасается с аллиином и моментально превращает его в аллицин, который и придает чесноку характерный едкий запах.
Аналогично обстоит дело с луком, только у лука происходит вторая реакция, в которой аллициноподобные соединения превращаются в разнообразные вещества, известные как «лакриматоры» (чеснок тоже их вырабатывает, но репчатый лук — намного больше). При контакте с глазами лакриматоры вызывают слезотечение, а затем распадаются на серную кислоту и другие, еще более раздражающие соединения.
Шишки хмеля поначалу добавляли в пиво ради пищевой безопасности. Они помогали убивать бактерии, из-за которых пиво портится. В результате традиционные сорта пива с хмелем хранились дольше, и их легче было транспортировать. При этом вкус хмеля изначально не был приятным для любителей пива. Со временем, однако, количество любителей хмеля росло: он привнес в пиво новое, незнакомое измерение.
Черный перец — одна из нескольких пряностей, на которые реагирует особый рецептор на языке, связанный с совершенно иным типом вкусовых ощущений, настолько уникальным, что у него есть специальное название — хеместезис. Хеместезис имеет место тогда, когда химические вещества из пищи приводят в действие рецепторы, связанные с болью или осязанием.
Активный ингредиент зерен черного перца — пиперин. Он идеально соответствует рецептору TRPV1 у нас во рту, приспособленному эволюцией реагировать на повышенную температуру. Если вы отхлебнете слишком горячего кофе, то именно TRPV1 пошлет сигнал в ваш мозг. Рот горит!
Пиперин из черного перца попадает на эти же рецепторы и возбуждает их, как если бы это было что-то очень горячее. Острый вкус черного перца вызван тем, что «ключик» пиперина подходит к «замку» TRPV1. Таким образом пиперин обманывает ваш рот, заставляя поверить, что он ощущает настоящий жар.
Капсаицин, активный компонент красного перца, действует так же. Более того, соединение, присутствующее в корице, оказывает похожий эффект, только более мягкий.
Химические вещества в хрене, васаби и горчице тоже активируют этот рецептор. Однако они больше воздействуют на нос (где у человека тоже есть рецепторы TRPV1), а не на рот — поэтому они не только жгут язык, но и вызывают щекочущее ощущение в носу. А если вы переборщите с этими приправами, то почувствуете, как горит во рту и жжет и щекочет в носу.
Нечто обратное происходит, когда мы употребляем мяту. Большинство ее видов содержат ментол. Во рту он связывается с рецептором TRPM8, ощущающим холод. Так ментол вызывает иллюзию охлаждения.
А вот сычуаньский перец, не родственный ни черному, ни красному перцу, воздействует на рецептор тепла TRPV1, но также на рецепторы KCNK и TRPA1, которые, срабатывая, вызывают щекочущее ощущение.
Некоторые растения, по-видимому, вырабатывают эти соединения для того, чтобы плоды достались определенному распространителю, а не кому-то другому.
Так обстоит дело с перцем чили. В ходе эволюции он научился вырабатывать капсаицин. Плоды без капсаицина часто повреждаются грызунами, которые разносят семена не очень далеко. Но перцев с капсаицином грызуны избегают: они недостаточно сообразительны, чтобы понимать, что жжение у них во рту не представляет реальной опасности. Однако у птиц рецептор, реагирующий на тепло, слегка отличается от рецептора млекопитающих, и этих различий достаточно, чтобы капсаицин не приводил его в действие. Поэтому когда птицы поедают перцы чили, то не испытывают жжения: они преспокойно склевывают плоды и затем с пометом разносят семена на другие участки.

Люди куда хуже различают ортоназальные (внешние) запахи, чем собаки или свиньи. Зато у них гораздо лучше развито ретроназальное обоняние, добавляющее новые оттенки сложному вкусовому впечатлению: вкус, аромат, текстура пищи, находящейся уже во рту. <Все сразу вспомнили ковид — или хотя бы элементарный насморк — и какой уныло-безвкусной становится еда, когда не ощущаешь ее запаха!>
Эта способность связана с ориентацией носа относительно головы и с тем, как человек держит шею относительно туловища. У прочих приматов, включая шимпанзе и горилл, данное свойство выражено слабее.
Можно не любить ортоназально воспринимаемые ароматы квашеного мяса или рыбы, но любить те же ароматы и вкусы, воспринимаемые ретроназально.
Таково, например, блюдо из квашеной рыбы, обожаемое в Швеции, — сюрстрёмминг. Он состоит из полностью перебродившей селедки. Его едят с тонкими лепешками. Для тех, кто ест, это деликатес. Однако запах, воспринимаемый с помощью ортоназального обоняния, достаточно неприятен даже для любителей — причем настолько, что сюрстрёмминг обычно едят на открытом воздухе. В число запахов этого блюда входят соединения, которые пахнут тухлыми яйцами (сероводород), прогорклым маслом (масляная кислота) и уксусом (уксусная кислота). «Вонючая рыба, о-о-о, обожаю вонючую рыбу. Пахнет не очень, но это точно вкусно…»

#даты #литература #цитаты #длиннопост
Урожайный на юбилеи месяц! 200 лет М.Е.Салтыкову-Щедрину.
Полистаем немножко.

«История одного города».
Первое привычно выскакивающее слово — «карикатура». Прототипы некоторых глуповских градоначальников очевидны: Сперанский, Павел I, Александр I, Николай I...
Однако целый ряд образов строится на чистом гротеске: у одного персонажа голова фаршированная, у другого на плечах и вовсе механический органчик… И сам глуповский хронотоп растяжим. Вроде бы город, и даже весьма заштатный, временами он ведет себя как государство и даже граничит с Византией (прозрачный намек на историческую отсталость). Переплетаются времена, то и дело всплывают заведомые анахронизмы.
Глупов — не пародия на конкретных лиц и события. Это сатирическая модель истории, управляющие ею закономерности, запечатленные в художественном образе. История Глупова есть история циклов: пассивность народа → произвол власти → кризис → бунт → карательные меры → снова пассивность...
Судьба любого «диссидента» внутри этого механизма печальна. Автор книги «Письма к другу о водворении на земле добродетели» живо превращается в мятежника: власти без труда находят в его писаниях «в омерзение приводящие злодейства». Ежели Богу угодно, чтоб быть на земле клеветникам, татям, злодеям и душегубцам, — стало быть, всякие потуги на водворение добродетели есть мятеж против замысла Божия. И против государства, само собой!
А сам народ? Когда его терпение лопается, он бунтует: глуповцы либо массово падают на колени (за чем обыкновенно следуют административные меры усмирения и пресечения), либо азартно несутся скидывать с колокольни какого-нибудь Степку да Ивашку. И озираются: лучше стало жить? Нет? Тогда топят в речке Порфишку да другого Ивашку; потом Тимошку да третьего Ивашку… Причины, по которым избирается тот или иной козел отпущения, никогда не упоминаются. Впрочем, не ведомы они и самим глуповцам.
Закон глуповской жизни заключается в бесконечной повторяемости явлений, в замкнутом круге самовоспроизводящихся отношений власти и народа. Так аллюзии на прошлое волшебным образом превращаются в «пророчества» о будущем.
Двоекуров, «цивилизовавший» глуповцев посредством введения горчицы и лаврового листа, — очевидное воспоминание о картофельных бунтах 1830–40-х гг. Но у читателя советской эпохи были и свои ассоциации: кукурузные злоключения хрущевского времени. Однотипные последствия порождались одинаковыми обстоятельствами. Прошло больше ста лет, поменялась власть — но ответственные решения по-прежнему принимал один, притом некомпетентный человек.
Такого рода злободневных параллелей в романе множество — причем многие не имеют прямых аналогий в прошлом. Особенно это заметно в последних главах, посвященных правлению Угрюм-Бурчеева.
Одна из его наиболее героических затей заключается в попытке остановить течение реки и завести собственное море. Она напоминает знаменитый проект ХХ века — изменение русла северных рек (которое привело бы к экологической катастрофе) и реально осуществленное превращение ряда крупных рек, прежде всего Волги, в «цепь каналов, шлюзов и морей», также обернувшееся печальным нарушением экологического баланса.
Глупов переименовывается в «вечно-достойныя памяти великого князя Святослава Игоревича город Непреклонск». Практика повального переименования городов тоже полностью принадлежит уже советской эпохе.
Праздников в угрюм-бурчеевском мире два.
Тут легко угадываются первомайские и октябрьские демонстрации; совпадает даже время и повод.
Прототипом Угрюм-Бурчеева чаще всего называют Аракчеева, создателя проекта военных поселений. Это справедливо. Но стоит обратить внимание на то, что Щедрин поставил Угрюм-Бурчеева в конце всех глуповских «времен»: после него уже нет ничего.
А в необычной визионерской книге Д.Андреева «Роза Мира» подчеркивается поразительное — даже внешнее — сходство этого персонажа со Сталиным.
Основа и объяснение этого сходства — тоталитарная казарменная утопия.
В угрюм-бурчеевском проекте преобразования города предусмотрена тотальная стандартизация жизни. Одинаково расставлены одинаковые дома, населенные одинаковыми людьми, и окна этих домов солнце и луна «освещают одинаково и в одно и то же время дня и ночи». Распорядок дня, бытовые реалии напоминают о самых уравнительных идеях Т.Мора и Т.Кампанеллы, негативно шаржированных. Само собой, для поддержания этого порядка требуются доносчики и шпионы. В идиотическую утопию попадает и космос, небесная механика. «Над городом парит окруженный облаком градоначальник… Около него… шпион!»
Великий план неприятно нарушает существование реки, которая возмущает однообразное благолепие. И река становится искусственным морем — правда, всего на один день. Когда с трудом утвержденная плотина рушится, Угрюм-Бурчеев решает оставить место, где «не повинуются стихии». Зловещая карикатура Исхода — истории скитаний в пустыне израильского племени под водительством Моисея. Новый пророк ведет глуповский народ к земле обетованной.
Знаменитая развязка романа — приход ОНО — трактовалась различно. Здесь видели и революцию, и еще более жестокую реакцию… Взаимоисключающие мнения наводят на мысль, что финал имеет более общий смысл. В нем различимы очертания Апокалипсиса:
Идиотство агрессивно: не встретив сопротивления в социуме, оно атакует природу, мироздание. — «Погасить солнце, провертеть в земле дыру, через которую можно было бы наблюдать за тем, что делается в аду, — вот единственные цели, которые истинный прохвост признает достойными своих усилий…». Концом таковых усилий может быть не иначе как та или другая мировая катастрофа. Щедрин не берется предсказывать, какую конкретно форму она примет: военную, социальную, экологическую — ясно только, что бесконечное «глуповство» добром кончиться не может.
Точность предсказаний сатирика имеет ту же природу, что точность расчета, выполненного по формуле. Даже портретное сходство объяснимо: да, Угрюм-Бурчеев и внешне похож на Сталина, но также и на Аракчеева, и на Николая I… ведь угрюм-бурчеевщина — их общий знаменатель, да и на кого может быть похож поборник казарменной идеи, как не на солдафона?
Военные поселения Аракчеева и ГУЛАГ — звенья единой цепи. Щедрин написал обобщенную модель тоталитарно-полицейского государства, опираясь на которую, можно вывести заключение для всех подобных случаев.

«Господа ташкентцы».
«Ташкентство» у Щедрина — такой же обобщенный образ имперски-колониального стиля администрирования, «азиатских» методов власти и действия.
Обыгрывая ассоциативную цепочку «Ташкент — Азия — бараны», Щедрин создает иронический образ баранов-обывателей, которые «к стрижке ласковы, подгибают под себя ноги и ждут». Это тоже ташкентцы.
Ташкентец-администратор — разрушитель по своей природе, потому что в приказном порядке как-то способнее уничтожать, чем творить. Бесполезно приказывать ему открыть Америку. Но вот если повелеть «всех этих Колумбов привели к одному знаменателю» — «вы не успеете оглянуться, как Колумбы подлинно будут обузданы, а Америка так и останется неоткрытою».
Однако самым пугающим видится «преемственность Ташкентов». Одни формы азиатчины сменяются другими, и конца этой череде не предвидится:
Неизменность методов внушала писателю серьезные сомнения в новизне проводимых с их помощью идей…

«Помпадуры и помпадурши».
Сатирик превратил в имя нарицательное фамилию любовницы Людовика ХV. Но «помпадурство», как его видит Щедрин, не сводится к фаворитизму в узком смысле слова.
Помпадуры — лица, вознесенные к власти не по заслугам. Помпадур — это любой некомпетентный администратор, любой, кто уверен, что закон для него не писан, а должность существует исключительно для удовлетворения его личных потребностей.
«Сделайте меня губернатором — я буду губернатором; сделайте цензором — я буду цензором. Всем быть могу; могу даже быть командиром фрегата «Паллада»…» — вот кредо помпадура, свято убежденного, что никаких познаний для применения власти не требуется. Прототипом этого высказывания послужила знаменитая верноподданническая фраза писателя Кукольника: «Прикажет государь, завтра же буду акушером». Впрочем, и нынешний чиновник так же убежден, что может руководить чем угодно, не будучи специалистом: всё, что требуется — быть преданным власти, «колeбаться вместе с линией партии».
Помпадуры бывают и драконствующие, и либеральные, но полемика псевдоубеждений сводится к тому, что первые призывают: «шествуй вперед, но по временам мужайся и отдыхай!», а вторые возражают: «отдыхай, но по временам мужайся и шествуй вперед!» И самые благие намерения помпадура сводятся в лучшем случае к изданию указов о прекращении холеры (коим холера не повинуется) или о разрешении курить на улицах — впрочем, с исключениями, коих следует 81 пункт.
В конечном счете наилучшим помпадуром оказывается тот, который ни во что не вмешивается. Он предпочтительнее всех «деятелей», потому что (ядовито замечает автор) «даже малый каменный дом все-таки лучше, нежели большая каменная болезнь».
Вроде бы идет эпоха реформ — но пресса опасается их обсуждать.
Кто пишет эти странные передовицы? Старые знакомцы русского читателя! Cреди сподвижников помпадуров, помимо Ноздрева, Скотинина и Держиморды, — «лишние люди» из романов Тургенева и Гончарова. Щедрин использует знакомые образы, чтобы показать нравственную деградацию вчерашних «героев времени», скисших после утраты независимых доходов.

«Господа Молчалины».
На взгляд сатирика, бывшие Чацкие и Рудины оказались ниже своей репутации и призвания. Что они реально сделали? Например, Рудин, вернувшийся из Европы, возглавляет департамент «Распределения богатств». Но года через три, ничего не распределив и соскучившись, уезжает обратно, да и департамент уже переформирован в «Предотвращения и Пресечения».
В условиях пореформенной жизни вчерашние «оппозиционеры» показали себя не с лучшей стороны: это просто несколько более бойкие и образованные пустословы, которые не столько, пожалуй, изменились, сколько вполне выявили себя — как родственники Загорецких и Репетиловых. А сами реформы?
И в этих уголках счастливейший удел — молчалинство. Заурядность Молчалиных смягчает их оценку. Что с них взять?
В то же время, напоминает Щедрин, при безотчетном посредстве этих людей, их руками творится зло: судьи и палачи «ничего не могли бы, если бы у них под руками не существовало бесчисленных легионов Молчалиных».

«Дневник провинциала в Петербурге».
Пореформенную Россию охватила лихорадка наживы. В воздухе пахло бешеными деньгами, и «приватизаторы» азартно гонялись за выгодными концессиями.
А чем занимается интеллигенция, вкупе с прессой? Мысль небезопасна — стало быть, в ход идет имитация мысли, словоблудие — надо же как-то жить! И желательно хорошо...
И вот интеллигенция усердно зарабатывает себе на маслице и пастилу. Трудится экономист, собирая материал для исследования «Куда несет наш крестьянин свои сбережения?» Трудится историк, сочиняя статью «К вопросу о том, макали ли русские цари в соль пальцами или доставали оную посредством ножей?» Трудится филолог, автор диссертации «Русская песня: “Чижик! чижик! где ты был?” перед судом критики»… Для них Щедрин тоже подобрал кличку:
«За отсутствием настоящего дела и в видах безобидного препровождения времени» учреждается учено-литературное общество под названием «Вольный Союз Пенкоснимателей». «Вольность» его утверждает себя «в свободе от грамматики, этого старого, изжившего свой век пугала». Устав Союза гласит:
Сатирика всю жизнь преследовали упреки и окрики, смысл которых сводился к тому, что он подрывает «краеугольные камни», на которых общество покоится: семью, собственность и государство.
Всё это — дымовые завесы, обеспечивающие спокойствие и безопасность тех, кто под их прикрытием обделывает свои делишки. Попытка потревожить их в этом почтенном занятии, естественно, вызывает вопли о «потрясении основ».

«Благонамеренные речи».
Какое же понятие имеет обыватель о государстве? А никакого. Чиновники путают его — кто с начальством, кто с казной... Народ — с полицией и налогами. Образованные люди благородно кивают на Европу: дескать, вот где настоящее государство.
А так ли это? Государство ограждает собственность и безопасность. Но это относится к обеспеченному меньшинству. А остальные? Какую их собственность и безопасность это государство обеспечивает? А вот отбирать оно умеет хорошо... Революции и войны в той же Европе показывают, что народ, в сущности, не понимает, ни что он разрушает, ни что ему предлагают защищать. И в глубине души даже убежден, что при любой власти хорошо будет лишь тем, кому и сейчас хорошо, — «уверенность печальная и даже неосновательная, но тем не менее сообщающая самому акту всеобщей подачи голосов характер чистой случайности».
А когда у избирателей такое понятие о государстве, чем выборы предпочтительнее метания жребия?
Между тем «благонамеренные» усердно бдят: обыватели доносят на инакомыслящих, а столпы правосудия делают себе карьеру на громких судебных процессах.
Лгуны, рассуждает Щедрин, бывают двух сортов: лицемерные и искренние. Первые втихомолку потешаются над собственной демагогией и обманутыми ею дурачками; вторые твердо в нее верят, но от того ложь не перестает быть ложью.
Первый сорт лгунов представляется даже более терпимым: возможно, лицемеры омерзительнее, чем фанатики, но…
В смутных сумерках законодательства, при замешательстве тех, кому препятствует честность или нерасторопность, растут, как грибы, новые состояния и новые дельцы. Им Щедрин дает кличку «чумазые». Существуют они за счет тех, кому деликатно твердят: «Уж очень вы, сударь, просты!»
Глупость, с точки зрения обывателя, — неиспользованная возможность смошенничать. Вы могли обыграть в карты и не обыграли, вы ничего не украли, управляя чужим имением, вас надули при покупке: «очень уж вы просты!» «Дурак, а дураков учить надо». Отдал расписку, не получив еще денег, — дурак! Воры обчистили — дурак! Давали взятку, не взял — дурак! «Я слышу наглый панегирик мошенничеству, присваивающему себе наименование ума», — резюмирует рассказчик.

«Убежище Монрепо».
Пореформенная Россия, казалось, открыла путь к инициативному «свободному труду».
Но новые законы не изменили ни старого менталитета, ни старых практик. Механизм, двигавший крепостную экономику, исчез, а нового не завезли. Раньше был страх, работа из-под палки. Теперь…
Герой очерка, незадачливый землевладелец, разбирается с идеей наемного труда, листая сельскохозяйственный справочник Бажанова. Там утверждается, что двое рабочих могут вспахать в день десятину земли.
Но что значит «могут»? А если не вспашут — что тогда? «Доказывать ли, с Бажановым в руках, что священный долг каждого рабочего — вспахать не менее полудесятины?» Драться с ними? Судиться? Рассчитать небойкого работника? — но завтра другой «не допашет ровно столько же, а быть может, и больше». Русский «вольный работник» — тот же вчерашний крепостной.
Отпахав, наемник бросает инструменты под дождиком в поле и, на замечание хозяина, что их надо убрать под навес, — уберет, скрепя сердце. На второе замечание ответит: да что им сделается за ночь! На третье — «ответа не последует, но на лице прочтете явственно: ах, распостылый ты человек!» Четвертый раз напоминать уже не захочется.
Зато вокруг Монрепо, зорко наблюдая за его невзгодами, уже кружат те самые «чумазые» — новый культурный слой, состоящий «из кабатчиков, процентщиков, банковых дельцов и прочих казнокрадов и мироедов». Это не новая экономическая сила, а «ублюдки крепостного права», рвущиеся «восстановить оное в свою пользу, в форме менее разбойнической, но несомненно более воровской».
Редкий случай — Щедрин высказался почти напрямую:
Такой прагматизм кажется мелким: щи и пиво для полного счастья? Не наши ли писатели всегда отстаивали духовные идеалы?
Щедрин поясняет: если это есть — значит, государственная казна не расточается, а рубль равен рублю. Если это есть — значит, земля приносит плод сторицею, деревни в изобилии снабжены школами, в массах господствует трудолюбие и любовь к законности, а за границу везутся заправские избытки, а не то, что приходится сбывать во что бы то ни стало, вследствие горькой нужды. Именно степенью довольства и процветания жителей в норме измеряется успешность государства. Вместо того налицо желание отделаться демагогией, словесными заклятиями.
Это блудливое стремление лечить все язвы пластырями из громких слов и преследовать, как врага отечества, всякого, кто посмел бы усомниться в действенности такой медицины. Отечество смешивают «с государством и правительством, подчиняя представление о первом представлению о двух последних», — трюк, дающий неограниченные полномочия на травлю инакомыслящих.

«Письма к тетеньке».
Щедринская «тетенька» — собирательный образ благонамеренной русской интеллигенции, воспитанной на идеях Белинского и Герцена. Ей-то повествователь и надеется раскрыть глаза на уловки власти, желающей под предлогом охраны порядка натравить общественное мнение на всякое инакомыслие как «потрясение основ».
Попытка истребления на корню свободной мысли — «заблуждений», якобы подрывающих общественный порядок, — оценивается Щедриным как дорога к исторической стагнации. Любой прогресс покупается ценой проб и ошибок. Для того чтобы возымела начало культура, кому-то давным-давно необходимо было усомниться в целесообразности сидения в пещере. И если все сомнения взять и запретить, в перспективе предстоит возвращение в первобытное состояние «с обросшими шерстью поясницами, а быть может, и с хвостами!»
Еще одна тема — новая, выборная русская администрация. Земство хотя и имело очень ограниченные полномочия, но внушало надежды как первый шаг к демократизации.
Как ни странно, этот демократический почин не вызвал восторга у демократа Щедрина. Почему?
В земство подались те из вчерашних «хозяев жизни», которые после реформы остались не у дел, люди отменных аппетитов, хотя и не отменных дарований. Кого же и выбирать, как не тех, кто свободен «не только от дела, но и от еды»?
Личности эти — сатирик присваивает им собирательную фамилию Дракины — нюхом отыскали на новом поприще пирог пожирнее, вокруг которого привычно устроилась старая бюрократия — Сквозники-Дмухановские (фамилия Городничего из «Ревизора»).
Эта битва за прерогативы не внушает оптимизма, не только в том смысле, что дорвавшиеся до пирога голодные рыла не обещают ничего, кроме приумножения класса нахлебников на шее общества. Дракины со своим голодным задором видятся явлением настолько злокачественным, что повествователь горестно восклицает: «А мы-то с вами на Сквозника-Дмухановского жаловались!» Щедрин специально оговаривается, что отнюдь не влюблен в Сквозника-Дмухановского, а только призывает помнить, что всё относительно.
Раздражает уже притязание Дракина на любовь в качестве народного избранника, «излюбленного человека»:
А главное —
Выборная власть, чувствуя свое калифство на час, торопится нахватать впрок, обеспечить на веки вечные и себя и своих присных — и потому рвет свой кусок с азартом, незнакомым даже Сквозникам-Дмухановским, над коими не висит дамоклов меч выборного срока.

«Современная идиллия».
Интеллигенция занята решением насущной задачи: откреститься от подозрений в неблагонадежности. Ее испуганно-покаянный пыл Щедрин обозвал словечком «годить».
Сначала «годить» оказывается как-то непривычно. Любая житейская мелочь провоцирует на рассуждения. Ветчина, которой герой закусывает водку, вызывает вопрос: «А вот кому эта свинья принадлежала? Кто ее выхолил, выкормил? И почему он с нею расстался, а теперь мы, которые ничего не выкармливали, окорока этой свиньи едим?» — «Сказано тебе, погодить!»
И традиционно подозрительные гуманитарии «годят»: пушкинисты собираются издавать «в двух томах с комментариями» пушкинский романс «Черная шаль» (впрочем, за их собраниями, на всякий случай, наблюдает городовой), а ученый историк тратит остаток жизни на подготовку труда «Род купцов Голубятниковых»…
Щедрин коснулся даже такой опасной темы, как политические процессы, в частности, знаменитый «процесс 193-х», поводом для привлечения к которому стал не какой-либо криминал, а «внушающий подозрение образ жизни» или «вредный образ мыслей». В «Современной идиллии» это суд над пескарем, который мятежно пренебрег троекратным распоряжением явиться в уху. Ослушание пескарей рассматривается как признак тайного преступного сговора. Таким образом, бежавшие из реки злоумышленники обвиняются: а) в измене отечеству; б) в сопротивлении власти; в) в составлении заговора.

«Мелочи жизни».
Приведу хотя бы одну цитатку, особенно мне близкую:
Спасибо за подсказку, дорогой Михаил Евграфович!

Сказки Щедрина часто используют басенный прием — зооморфизм. Пескари, караси, воблы, зайцы, медведи, орлы и прочая живность — не только дань цензуре. Это и удобный прием выделения доминирующей черты, и средство подчеркнуть дефицит человеческого начала, и способ внушить читателю мысль о том, что отношения щук к карасям, а волков — к зайцам определяются не их личным характером, а их биологическим видом. Кто там пытается растрогать хищников и подкупить их благородством, рассудительностью или смирением?
В реальности, как показал еще Герцен, действуют не этические, а причинно-следственные законы — не «за что», а «почему». Роковое заблуждение «карасей-идеалистов» — уверенность, что «щука зря не имеет права глотать». А беда их в том, что щуку вопрос о правах не волнует.
«— Едят-то разве “за что”? Разве потому едят, что казнить хотят? Едят потому, что есть хочется — только и всего», — увещевает карася опытный ерш. Но карасю все нипочем — он уповает на заветное слово, которое должно потрясти и усовестить щуку:
***
Ненависть преследовала его даже после смерти. В более чем сдержанном некрологе было написано: «Та форма сатиры, которую создал покойный Щедрин ценой растраты своего крупного дарования, отжила свой век».
Ну, сатирик-то, должно быть, просто счастлив…

#даты #литература #длиннопост
250 лет со дня рождения Эрнста Теодора Вильгельма Гофмана,
который впоследствии изменил свое третье имя на Амадей
в честь любимого композитора.

Родился он на границе пространств и времен, в будущем Калининграде и бывшем Кёнигсберге (Калинину в плане увековечения повезло больше, чем Ленину, Сталину и прочим товарищам, — ирония совершенно в гофмановском вкусе).
Междумирье останется спутником Гофмана на всю жизнь и многое определит в его духовном складе. Эпоха революции и наполеоновских войн, постоянно перекраивающаяся карта Европы и спорные территории, то и дело переходившие из рук в руки. Куда бы Гофман ни подался, — Варшава, Бамберг, Дрезден, Лейпциг, — война тащилась за ним по пятам: прусские, австрийские, русские и французские военные мундиры стали для глубоко штатского Эрнста-Теодора привычным зрелищем.
Его биография вообще не очень обычна.

#литература #даты #длиннопост
150 лет со дня рождения Джека Лондона.

Джек Лондон — автор разносторонний.
Однако тема фронтира, анималистика, социальные романы, приключения, фантастика и даже развлекательный «кинороман» «Сердца трех» — все эти пестрые жанры укладываются у него в общий проблемный блок «природа — человек — цивилизация». Человек в этой связке — переходное звено, постоянное поле битвы соперничающих начал, которые так важно — и так трудно — превратить в начала сотрудничающие.
Уже в своих ранних анималистических повестях Лондон исследовал прямо противоположные ситуации: пробуждение в домашней собаке древних животных инстинктов («Зов предков») — и превращение дикого волка в «цивилизованное» животное («Белый Клык»). Та же картина наблюдается и в более поздних произведениях: например, жизненные законы, исповедуемые героем романа «Морской волк», — те же самые, что открывает для себя пес в «Зове предков».

#даты #литература #длиннопост
250 лет Джейн Остен (1775–1817).
За 41 год своей недлинной жизни она написала шесть романов, о которых нельзя сказать, что они сохраняют популярность вот уже более двухсот лет. Нет — они сегодня более популярны, чем были в XIX веке — и даже чем в ХХ. Тенденция прямо обратная обычному погружению «старинных» писателей в забвение.
Сочинения Остен вообще не переводились на русский язык (да-да, и до революции тоже!), пока в 1967 году в серии «Литературные памятники» не вышел роман «Гордость и предубеждение»… и снова пауза.
В советских вузах незадачливую Джейн также не изучали. Конкретно у нас XIX век читал специалист по английской классике, который нашел время даже для Бульвер-Литтона (в те времена тоже нам почти не известного) и тем более для сестер Бронте, — но об Остен не было сказано ни слова. Хотя ничто, абсолютно ничто не мешало: программу курса составляет тот, кто его ведет.

#книги и #фанфики #писательство #статистика #длиннопост

Сначала у меня будет маленький #мемуар
В доисторические времена, когда у нас тока-тока начинали насаждать компьютеризацию — как водится, «сверху» и насильственным путем, — назначили меня по кафедре ответственной за этот процесс.
Тогда я еще по молодости полагала, будто наука должна отыскивать оптимальные методы для решения своих насущных проблем. Оказалось, что все с точностью до наоборот: требовалось отыскать проблемы, которые можно было бы решить предписанными методами.
Походила я на курсы, получила удостоверение «оператор персональных ЭВМ» (отпечатанное на пишмашинке) и под конец застенчиво призналась инструктору, что так и не поняла, с какой стороны мне подобраться к исполнению своей главной задачи.
— А в чем, собственно, она заключается? — осторожно поинтересовался наш местный Саша Привалов.

#даты #литература #длиннопост

7 (19) ноября 1825 года в Михайловской ссылке А.С.Пушкин завершил работу над трагедией «Борис Годунов».
И год, и число (7 ноября) по отдельности несут в себе значимые для нас политические ассоциации. — «Бывают странные сближенья», — как выразился сам автор по поводу другого своего произведения — шуточной поэмы «Граф Нулин», написанной в том же Михайловском 14 декабря 1825 года — в тот день, когда на Сенатской площади в Петербурге разыгрывалась в лицах одна из ярчайших драм российской истории.
«Борис Годунов» — не летопись и не исторический труд: это произведение художественное. И Годунов как литературный персонаж не тождествен историческому Годунову (как исторический Сальери не есть Сальери из «Маленьких трагедий»). Действительно ли Годунов был виновен в том, в чем его обвиняла молва, — этого вопроса Пушкин не ставит и не решает: у него другие задачи. «Тьмы горьких истин нам дороже…»
Толчком для создания трагедии послужили Х и ХI тома «Истории государства Российского» Н.М.Карамзина, вышедшие в 1824 году. А в художественном плане пьеса Пушкина близка к историческим хроникам Шекспира, с их соединением стихов и прозы, трагического и комичного.
Другое отличие от классической трагедии: «Борис Годунов» не завершался со смертью протагониста. Следом за ней происходят события огромной важности — и происходят уже без Годунова и помимо него. Собственно, власть над происходящим он теряет именно тогда, когда принимает власть над царством.
Объяснение этого парадокса подводит к одной из главных идейных посылок трагедии.
Пьеса начинается с согласия Бориса принять державу. Но представлено это событие очень нетрадиционно. Ни сам Борис, ни упрашивающие его патриарх и бояре на сцене не присутствуют. Вместо этого — толпа народа, сначала на Красной площади, а затем у Новодевичьего монастыря. Изображены притом даже не первые, а последние ряды этой толпы: им ничего не видно — да, в общем-то, и все равно, и они механически повторяют действия стоящих впереди:
Это равнодушие, послушная готовность подхватывать суфлируемые «сверху» реплики: «О Боже мой, кто будет нами править? / О горе нам!» — та часть вины, которая лежит на народе. Другая ее часть — на Борисе; притом он принимает ее сознательно.
Образ Годунова незадолго перед тем привлек и внимание поэта-декабриста К.Ф.Рылеева, в своих «Думах» трактовавшего этот персонаж в нужном ему духе, как мученика государственной идеи, ради которой он приемлет и терзания совести, и осуждение народа:
У Пушкина Годунов сложнее — и по характеру, вероятно, ближе к своему прототипу.

Исторический Борис Годунов поднялся до трона из опричников Ивана Грозного. Его положение при дворе упрочил сначала брак с дочерью царского любимца Малюты Скуратова, а затем брак его сестры Ирины Годуновой с царевичем, впоследствии государем Федором Иоанновичем. При молодом и простодушном Федоре Годунов, в качестве ближайшего родственника, стал и его другом, и опекуном, и фактическим правителем государства. Помимо Федора, между Годуновым и престолом осталось только одно препятствие — маленький царевич Дмитрий Иоаннович.
В 1591 году Дмитрий при туманных обстоятельствах погиб в Угличе. Молва упорно обвиняла в этой смерти Годунова, который после кончины Федора Иоанновича, последовавшей в 1598 году, принял царский венец. Фактически власть давно уже находилась в его руках, а сейчас перешла к нему и формально, так как род Мономаха с потомками Ивана Грозного прекратился. К версии убийства Дмитрия склонялся и Карамзин, добавляя, что в болезненном Федоре Годунов видел «явную жертву скорой естественной смерти» и не спешил, тем более что «как в течение всей жизни, так и при конце ее Феодор не имел иной воли, кроме Борисовой».
У Карамзина акцент сделан на властолюбивых устремлениях Годунова. Пушкин же принимает во внимание и общий характер государственной ситуации, который не мог не быть ясен Борису, столько лет стоявшему у трона. Ни слабый здоровьем и юродивый Федор Иоаннович, ни наследующий ему и тоже болезненный ребенок не могут быть реальными носителями власти. Она станет предметом спора честолюбивых бояр (трагедия и начинается рассуждениями князей, что они — царской «Рюриковой крови»). Бог весть, сколько бед ожидает Русь, пока этот спор будет тянуться! Так чем быстрее он кончится — тем лучше! Власть ведь все равно кому-то достанется, так почему бы не ему, Борису? Так и для всех будет лучше — ведь он самый опытный и мудрый политик, следовательно, и лучший правитель.
Добиваясь венца, Годунов рассчитывает этим актом объединить свой личный интерес с государственным. «Единое пятно» на его совести (так он его называет в пьесе) — смерть царевича.
Смыкание политической и моральной проблематики трагедии происходит именно в этой точке. Убийство — грех для человека. Но для правителя, который несет ответственность за судьбу государства и других людей, — будет ли оно грехом, если его ценой предотвратятся более страшные беды: раздор, мятежи, возможно, гибель тысяч?
В «Борисе Годунове» сформулирована теория «маленького зла», ценой которого предполагается купить общее благо, — будущая теория Раскольникова («да ведь тут арифметика…»). Как арифметическую задачу решает ее и Годунов.
Но арифметика не срабатывает — ни в том, ни в другом случае. В уравнении возникают неизвестные и не учтенные величины.
Предтеч героев Пушкина и Достоевского можно найти уже в Евангелии. На совете иудейских первосвященников и фарисеев, тревожащихся о судьбе народа, на который Иисус может навлечь гнев римлян, Каиафа говорит: «лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Иоан., ХI, 50).
Возможно, всё дело в том, кто именно этот «один человек»? Или нет?
Годунов получает власть и действительно употребляет ее на полезные для государства дела, но начинания его бессильно падают, оборванные цепочкой фатальных неудач: голод, пожары; глухое возмущение «черни», на которую царь жалуется после тщетных попыток привлечь ее на свою сторону:
Наконец над страной нависает зловещая тень Самозванца и предводимых им польских дружин.
Борису кажется, что виной всему неблагодарность народа и череда роковых случайностей («Мне счастья нет»). Если бы Пушкин держался того же мнения, это прикрепило бы трагедию к романтической традиции: герой, противостоящий, с одной стороны, толпе, с другой — враждебному року. Однако весь строй пьесы показывает, что от начала к концу развертывается цепь тесно связанных причин и следствий.
Пушкинские строчки легко становились своего рода формулами русской жизни, и «Борис Годунов» не стал в этом плане исключением: и «мальчики кровавые», и «еще одно, последнее сказанье», и «народ безмолвствует»… Среди них и восклицание Годунова: «Тяжела ты, шапка Мономаха!»
Его неявный смысл (с явным все понятно) связан с событиями, отраженными, в частности, в одном из первых русских исторических романов — «Клятва при Гробе Господнем» Н.А.Полевого (1832). Исходная точка его сюжета — завещание Владимира Мономаха, который передал великое княжение в обход существующего установления («лествичного права») своему сыну, а не брату; а его сын — своему.
В результате вместо одного законного носителя власти появляется несколько претендентов, у каждого из которых имеются какие-то свои права. Василий Косой и его брат Димитрий Шемяка восстают против великого князя Василия Темного — и вот уже русская земля охвачена междоусобной распрей. Даже единократное нарушение закона влечет тяжкие, со временем усугубляющиеся последствия; а попытки насильственного восстановления насильственно же нарушенной справедливости, в свой черед, влекут за собой новое зло.
Пушкинский Годунов — наследник Мономаха не по крови, а по духу — повторяет его роковую ошибку.
И теперь над Борисом тяготеет троякий суд: Бога, истории и его собственной совести. В той или иной мере все это — отражение народной ненависти, которая видит в нем мало что узурпатора — убийцу.
Неурожаи, стихийные бедствия, внезапная смерть жениха царевны Ксении могут, конечно, рассматриваться как вмешательство провиденциальных сил, казнящих грешника. Но ни одно царствование не протекало безоблачно. Подлинно зловещими эти события делает отношение к ним народного мнения, которое видит здесь перст Божий и, следовательно, возлагает ответственность на Бориса («Кто ни умрет, я всех убийца тайный…»). Наконец это обвинение звучит и в открыто брошенной Годунову реплике Юродивого: «Нельзя молиться за царя Ирода — Богородица не велит».
Если голос Юродивого — голос народа и Бога (не случайно его партия стала одной из центральных в опере М.П.Мусоргского), то летопись Пимена — приговор народа и Истории. Летописец Пимен появляется в трагедии единственный раз (сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре») — и только в этом качестве:
Григорий, которого рассказ Пимена и подвигает на его отчаянную затею, подводит итог:
Наконец, сам царь с горечью признается себе, что не достиг ни блага для Руси, ни счастья для себя самого: «Ни власть, ни жизнь меня не веселят…». Он мог бы устоять под тяжестью всех упреков, если бы обрел поддержку в сознании своей правоты, — но собственная совесть тоже свидетельствует против него. Со ступеней трона навстречу ему поднимается окровавленный призрак мальчика с державой и скипетром в руках:
Современник Пушкина И.В.Киреевский писал, что в трагедии царствует «тень умерщвленного Дмитрия». Она придает силу Самозванцу, который сам по себе — ничто перед Годуновым. У Отрепьева есть свои достоинства: он предприимчив, храбр, набрался кое-какого воинского опыта, — но это всего лишь авантюрист, и он стремится использовать обстоятельства в своих интересах, в сущности, так же, как это до него сделал Борис — только уже без мыслей об «общем благе» (искренность которых у Бориса проверке не поддается).
Отрепьев лишь повторяет его поступок и его логику: почему бы и не я? Более того, он много проигрывает Борису и опытом, и характером. Удача всего предприятия ставится под удар его опрометчивой откровенностью с честолюбивой красавицей, задумавшей увлечь царевича: «Я не хочу делиться с мертвецом / Любовницей, ему принадлежащей!» Сама Марина находит его несдержанность жалкой:
Не странно, что и Годунов не верит поначалу в серьезную опасность:
Армия, с которой Самозванец движется на Русь, — жалкая и нестройная орда в сравнении с регулярными войсками Бориса. Но он одерживает одну победу за другой; города сдаются без боя. За него — его имя. Народ видит в нем мстителя за попранную справедливость, не задумываясь еще о том, что за спиной Лжедмитрия — иноземные рати и мрачный закон, согласно которому зло рождает зло.
В трагедию поэт вводит своего предка, Пушкина, и доверяет ему произнести очень важные слова — о силе, которой держится любое историческое движение:
Грех Бориса отнюдь не нуждается в непосредственном вмешательстве Провидения, чтобы навлечь кару на его голову. Он сам влечет ее за собой. Именно преступление Годунова лишило его поддержки подданных, породило фигуру Самозванца и открыло дорогу всем дальнейшим бедствиям. Интересно, что в трактовке Карамзина звучат как раз провиденциальные мотивы: внезапная смерть Бориса, как громом его поражающая посреди торжественного приема, видится карой Божьей, которая и решает исход дела:
«И торжество самозванца было ли верно, когда войско еще не изменяло царю делом; еще стояло, хотя и без усердия, под его знаменами? Только смерть Борисова решила успех обмана».
Напротив, у Пушкина смерть царя кажется едва ли не избавлением, потому что все свидетельствует о близком крушении.
В «Борисе Годунове» отход Пушкина от фаталистической концепции истории и личности выразился не только в обнажении естественной логики событий. Человеку в мире Пушкина дан свободный выбор, и, как правило, даже выбрав неверный путь, он еще получает возможность поправить свою ошибку.
Получает эту возможность и Годунов. Обсуждая с Думой планы усмирения Самозванца, он неожиданно выслушивает такое предложение от патриарха: перенести в Кремль мощи царевича Дмитрия, обнаружившие свою чудотворную силу.
В продолжение речи патриарха устанавливается общее смущение, а Борис «несколько раз отирает лицо платком», — гласит авторская ремарка.
Смущение Бориса вызвано не только страхом приблизиться к останкам своей жертвы. Сделать для народа явным их могущество значит, конечно, погубить Самозванца (если он не Дмитрий, то кто же он?), — но это значит также погубить себя. Силу чудесного исцеления, как правило, получают мощи невинноубиенного, мученика. Между тем официальная версия отрицала убийство царевича.
В этот момент Борис еще может спасти Русь признанием своего греха. Но он не в силах на это решиться. И тогда судьба его определяется окончательно.
Финал трагедии замыкает композиционное и сюжетное кольцо. Снова народ, толпящийся у Борисовых палат. Он шумно приветствует Самозванца. Дети Бориса — царевна Ксения и помазанный на царство после смерти отца Федор — томятся в заключении. Вдруг к ним заходит группа бояр и стрельцов. Из дома доносится крик — и замолкает. На крыльцо выходит Мосальский со словами:
К власти снова приходит убийца. Возмездие оборачивается кровавым фарсом и очередным преступлением.
Пушкин показывает логику обоюдной драмы власти и народа. Безвластие немыслимо; но власть искушает и развращает своего носителя, соблазняя его, казалось бы, неотразимыми доводами. Можно ли эффективно править людьми, строго блюдя нравственные прописи? В свою очередь, народу суждено убедиться, какие далеко идущие последствия имело его равнодушие в начале трагедии и как опрометчивы были надежды на скорое восстановление справедливости.
Грех Бориса, который виделся ему единичным, изолированным злом, долженствующим впоследствии загладиться мудрым управлением, приносит плоды и выходит из-под его контроля еще при его жизни. Его поступок создает, выражаясь юридическим языком, прецедент. Не только Отрепьев спешит повторить его успех: казуистическая логика, оправдывающая благовидными соображениями соблазн нарушения долга и закона, повторяется и в рассуждениях Басманова, которому доверяет войска молодой наследник Годунова. Ему предлагают переметнуться на сторону Самозванца «и тем ему навеки удружить».
Обдумывая это предложение, Басманов отталкивается от весьма прозаических и меркантильных соображений о его выгоде и безопасности. Его смущают мысли о позоре, который он навлечет на себя, и, чтобы их заглушить, он пускает в ход магическую формулу: «народные бедствия», которые как будто должна предотвратить его измена:

Дальнейшие исторические события, оставшиеся за рамками трагедии Пушкина, но ему и его современникам отлично известные, обнаруживают стремительное распространение волны, поднятой Годуновым.
Беды Руси не оканчиваются воцарением нового убийцы в 1605 году. В 1606 году он был в свою очередь убит заговорщиками. (Вещий сон о гибели — падение с башни — трижды снится Отрепьеву в трагедии Пушкина.) Но начало уже было положено. В 1607 году на сцену явился Лжедмитрий II, ставленник польско-литовской шляхты («тушинский вор»). Его убили в 1610 году. В 1611 году объявился Лжедмитрий III («псковский вор»), арестованный в 1612 году. Далее следуют печально известные события Смуты, многовластие; польское нашествие…
В конце концов Земский собор выбрал на царство 18-летнего отпрыска дома Романовых, со следующей знаменательной оговоркой: «Миша-де Романов молод, разумом еще не вышел и нам будет поваден».
Ценой огромных жертв Русь пришла к тому, от чего, как хотелось думать Годунову, он стремился ее уберечь. На троне оказался недоросль.
Труп Самозванца был сожжен, а пеплом символически выстрелили из пушки. Жутковатое стихотворение М.Волошина «Дметриус-император», написанное в конце 1917 года, преобразует варварский обряд в художественный образ умножения зла:
Но это было еще не все. Чтобы устранить дальнейшие возможные посягательства на престол, в 1614 году в Москве, у Серпуховских ворот, был публично повешен сын Марины Мнишек и Лжедмитрия II — трехлетний Ивашко.
Таким образом, трехсотлетнее царство Романовых тоже началось с убийства ребенка. За казнью «Ивашки Ворёнка» последовали новые самозванцы — «Иваны Дмитриевичи»…
Прецедентная связь этих событий с дальнейшим ходом истории присутствовала в сознании Пушкина: в «Капитанской дочке» Пугачев (самый известный из десятков самозванцев, выдававших себя уже за свергнутого Петра III) говорит Гриневу: «Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал?»
В общем, ни с «кармической», ни с детерминистской точки зрения не удивительно, что Романовым неважно сиделось на престоле: дворцовые перевороты, мятежи, теракты … пока наконец 19 июля 1918 года «круг» Романовых не замкнулся расстрелом всей семьи — опять же включая ребенка.
А «годуновская» тема и позднее будет привлекать русских авторов. Самым значительным явлением на этой почве стала драматическая трилогия А.К.Толстого: «Смерть Иоанна Грозного», «Царь Федор Иоаннович» и «Царь Борис». Три последовательно сменившихся и ярко контрастных модели правления прямо-таки искушали и подталкивали к сравнению.

В «Смерти Иоанна Грозного» (1864) представлен финал царствования в свете своеобразной драматической ретроспективы. В одной из сцен Иоанн в тяжелый час приглашает для совета отрешившегося от мира схимника, и тот предлагает ему призвать на помощь верных воевод: Воротынского, Шуйского, Оболенского, Курбского… Но никого уже нет с Иоанном.
В заключение звучит имя царевича Ивана, вызывая дикую вспышку гнева: недавно погиб и царевич.
Тирания расшатывает почву под собственными ногами: опираться можно лишь на то, что тебе противостоит. При Иоанне остаются только самые трусливые, никогда не имевшие собственного мнения, — да дальновидные, себе на уме дипломаты вроде Годунова. Чудом уцелевший еще в этой бойне прямодушный Захарьин однажды дерзнет сказать это царю:
Весь незаурядный государственный талант Иоанна IV сводится на нет его нежеланием считаться с фактами, даже знать о них, если они не согласуются с его намерениями. — «Я так хочу», — излюбленная им, полнее всего выражающая его реплика; и это «хочу» адресовано не только людям, но и Богу. Слыша весть о поражении под Нарвой, он приказывает повесить гонцов и служить по всем церквам победные молебны: «Не могут быть разбиты / Мои полки! Весть о моей победе / Должна прийти!»
Между тем как Иоанн блуждает в этих маниакальных миражах, Годунов ненавязчиво и осторожно направляет события. Толстой дает развернутую интерпретацию его характера и мотивов в тот момент, когда звезда Годунова только начинает восходить (в пушкинской трагедии Борис появляется на сцене впервые уже царем). Годунов жаждет полной власти как средства доказать, что возможно с нею сделать. В какой-то момент его даже увлекает «прямой путь» Захарьина; но попытка открыть царю глаза едва не стоит ему головы. Свет правды Захарьина для практического ума Годунова — свет зимнего солнца, неспособного обогреть землю.
Трагедия недаром называется «Смерть Иоанна Грозного», хотя смерть приходит лишь с развязкой. Путь, избранный Иоанном, делает его обреченным. Последний продуманный удар — одним только словом — наносит Годунов, по сути, совершая убийство. Конец настигает Грозного за игрой в шахматы с шутом, и эта сцена символична. Привычно двигая людей, как пешки, царь неведомо для себя сам является пешкой для своего скромного приближенного.
Фигура Годунова вырастает по мере последовательного течения пьес, входящих в драматическую трилогию. Она поднимается всё выше и в списке действующих лиц. В первой драме имя Годунова затеряно где-то в его середине, и сам он — главный двигатель событий — предпочитает держаться в толпе. В последней — его имя выходит в заглавие. В центральной части трилогии Годунов упоминается в списке третьим, после царя и царицы. Он — «правитель царства».

«Царь Федор Иоаннович» (1868) — идейная и художественная вершина трилогии. Своеобразие ее, между прочим, и в том, что протагонист — лицо, практически бездеятельное (все продуктивные действия по-прежнему исходят от Годунова), но по-своему более интересное и трагическое, чем даже сам Годунов.
Федор Иоаннович — прямая противоположность своему грозному отцу. Было бы непростительной ошибкой (о чем предупреждал сам автор) видеть в нем личность жалкую и комическую, бесхарактерного простака, не знающего, что делать со случайно свалившейся на него огромной властью. Федор прежде всего — человек искренне верующий: не так, как Иоанн, терзаемый нечистой совестью и страшащийся ада, а как добрый христианин, исполняющий завет о любви к людям не столько страха Божия ради, сколько по склонности собственного сердца. И…
Добрый, чистый, благоговейно-религиозный Федор совершенно не способен государить: его прекрасные человеческие качества прямо препятствуют любой успешной политической деятельности. Способный видеть в вещах и людях только хорошее, Федор совершает не менее пагубные ошибки, чем Иоанн, подозревавший одно лишь дурное.
Драма, опять же, имеет в виду не создать портрет реального лица, а проверить на прочность старую утопию о добром и праведном царе. И с этой целью автор сознательно идеализировал исторического Федора Иоанновича — «слабодушного, кроткого постника», как он назвал его в своем комментарии. Однако Федор не превращен в бесплотного положительного резонера: ему не чужды человеческие слабости, ребячливость, наивность, нередко выставляющая его в смешном свете, маленькие тщеславные претензии. Тем не менее эти комические черточки, по замечанию Толстого, «не что иное как фольга, слегка окрашивающая чистую душу Федора, прозрачную, как горный кристалл. <…> Есть большая разница между тем, что смешно, и тем, что достойно осмеяния».
Интересно, что пьеса написана в один год с «Идиотом» Ф.М.Достоевского: оба автора одновременно выходят к изображению трагедии абсолютно прекрасного человека, шире — к теме трагедии добра. Федор — толстовская версия князя Мышкина.
Сюжетную основу драмы составляет открытая борьба Годунова с партией князя Шуйского, кипящая у подножия Федорова престола. Кроткий, незлобивый характер Федора превращает Шуйского в вождя заговорщиков («Ты слабостью своею истощил / Терпенье наше!»), а Годунова приводит в отчаяние: еще при Грозном он изощрился в искусстве направлять мысль и руку царя, — но чего стоит его умение при Федоре?
Доброта Федора не умиротворяет, а разжигает враждующие стороны. Трогательна надежда, с которой он берется примирить противников, и скромная гордость, когда он признается Борису, что не горазд в государственных делах, но смыслит больше его там, где «надо ведать сердце человека». В каком-то смысле он даже оказывается прав: потрясенный его смиренной готовностью сойти с престола, чтобы положить конец распрям, Шуйский восклицает: «Нет, он святой! / Бог не велит подняться на него!..»
Но добрые движения души не властны преломить общий ход событий. Ни Шуйский, ни Годунов не могут уже «разделать, что сделали» (как простодушно предлагает им царь).
Трагический нравственный конфликт пьесы образуется тем, что именно мягкость Федора толкает Годунова подослать убийц к царевичу Дмитрию, вокруг которого собираются враги, готовые на открытый мятеж. Чем ярче свет добра и любви, источаемый Федором, тем более сгущается вокруг него тьма. Дмитрий и Шуйский — жертвы Бориса, но оттого лишь, что доверяющий всем царь доверяет и ему. Ужасно прозрение, которое обрушивается на Федора в конце трагедии:
Крылатая формула Грибоедова «ум с сердцем не в ладу» своеобразно преломлена в сюжете трагедии. Федор хочет править «по сердцу», Борис — «по уму». Аргументы Бориса в этом споре сильны, но слабая логика Федора справедлива — и никакого спасительного средства примирить силу с нравственной правотой не находится.

Заключительная часть трилогии — «Царь Борис» (1869) — подсвечена воспоминаниями о пушкинской и рылеевской трактовках этого образа и о «доктрине Раскольникова» (роман Достоевского вышел тремя годами ранее):
Но скоро Борису суждено убедиться, что сойти с «пути кровавого» ему возможно, только отказавшись от плодов уже содеянного зла. Призрак убитого Дмитрия облекается в плоть Самозванца, движет на него иноземные полки, смущает народ, мерещится в бессонные ночные часы на престоле. Он должен признаться себе, что всё повторяется: как Грозный, он поставил страну перед угрозой распада, как Грозный, страдает от запоздалого раскаяния и призывает среди ночи для совета схимника, веригами искупающего свое былое соучастие в преступлении Годунова.
Каждая из пьес трилогии заключается словом героя, выражающим познанную им истину: но истины эти, при всей их значительности, носят все же частный характер. В полной своей сложности проблема, как видит ее автор, вырисовывается только при соположении этих заключительных реплик. Итог «Смерти Иоанна Грозного» подводится словами Захарьина: «Вот самовластья кара! / Вот распаденья нашего исход!» «Царь Федор Иоаннович» завершается отчаянным восклицанием: «Я — / Хотел добра!..» И, наконец, Борис, умирая, произносит:
Каждому герою представляется, будто он понял допущенную им ошибку. Но если рассматривать трилогию как целое — то где же верное решение, если зло рождается и «от зла», и от добра, и от «самовластья», и от безвластия, и от хитроумного лавирования?
Конечно, выбор есть всегда. Перефразируя высказывание одного современного исторического романиста, властителю дано выбирать между тремя видами опасностей: теми, какими грозит тирания, теми, которыми чреват идеализм, «и самыми грозными из всех — опасностями компромисса».

#литература #длиннопост
Нобелевская премия по литературе 2025 года присуждена венгерскому прозаику Ласло Краснахоркаи (род. 1954). На сей раз уважаемые академики в своем выборе решили отступить от любимого приема «мы такие внезапные».
Пока же на русский переведено далеко не всё им написанное. Три рассказа, два романа (переводы сделаны в 2018 и 2022 гг.); в 2024 г. вышла своеобразная «мультимедийная» повесть — и еще один роман готовится к выходу.
Биографию лауреата нетрудно найти в Интернете — нет смысла в сотый раз репостить одно и то же. Лучше расскажу о двух его романах, о том, с каких позиций и как они написаны.

#даты #литература #длиннопост
Сегодня — столетний юбилей Аркадия Стругацкого.

Иногда авторы НФ и утопий увлекаются описанием технической картины мира будущего, расписывая свои всевозможные придумки.
Это может быть любопытно (прежде всего самому автору и не очень широкому кругу современников) как чисто интеллектуальное упражнение, но на долговечность такие произведения обычно не претендуют. Все-таки литература в первую очередь — рассказ о людях, а не о технике; да и устаревают все технические прожекты с потрясающей быстротой.
Герой «Понедельника…» Саша Привалов сталкивается с такой «технической» фантастикой:

#книги #история #длиннопост
Зои Лионидас. От погреба до кухни. Что подавали на стол в средневековой Франции. Изд-во АСТ, 2023.
Продолжение работы этого же автора «Кухня Средневековья: что ели и пили во Франции» (https://fanfics.me/message624979). Еще кое-что выписала:

#литература #писательство #длиннопост
На Фанфиксе есть немало «серий» самой разной степени связности. Но даже там, где связность, казалось бы, минимальная, срабатывает один интересный эффект.
Так что — на примере классики.
О ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ЦИКЛАХ, ОБ ЭМЕРДЖЕНТНОСТИ (вспомнила красивое слово, надо его вставить!) И О НИКОЛАЕ ВАСИЛЬИЧЕ ГОГОЛЕ

Как всем известно, у Гоголя есть три цикла повестей.
Два из них скомпонованы по очевидному — если не углубляться в содержание — принципу. Это место действия. «Вечера на хуторе близ Диканьки» и «Петербургские повести» («петербургскими» их вообще-то назвали критики — сам автор озаглавил эту книгу «Арабески»).
А вот «Миргород»… Как бы тоже место действия.
Но есть нюанс.
Этот цикл, в отличие от двух других, составлен из четырех абсолютно разных по жанру произведений, причем собственно в Миргороде происходят только события последнего из них:
• идиллия,
• героический эпос,
• фантастическая новелла на фольклорной подкладке,
• бытовая сатирическая повесть.
Все части цикла связаны контрастно-дополнительными отношениями. Темповое чередование напоминает симфонию:
• Adagio («Старосветские помещики»),
• Allegro maestoso («Тарас Бульба»),
• Scherzo («Вий»),
• Andante («Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»), с небольшой вспышкой оживления в кульминации и затуханием в финале.
Заглавие «Миргорода» выбрано явно не случайно: «мир — город». Оно создает два уровня смысла: 1) город, сам для себя равный миру; 2) мир, метафорически представленный в образе города. Притом имя не вымышленное, и в первом эпиграфе к циклу Гоголь это подчеркивает:
Перечисление солидных, полновесных сооружений как бы закрепляет реальность объекта. Далее следует второй эпиграф — «из записок одного путешественника»:
Бытовая частность в роли эпиграфа прямо трещит под грузом многозначительности. Комически-важная интонация усилена ассоциацией «дырка от бублика». Бублик — эмблема города, едва ли не его герб. Малое и великое, бытовое и возвышенное, ничтожное и значительное поставлены рядом, смешаны и вступают в разнообразные отношения — так Гоголь построил все четыре повести.
Плюс еще кое-что — тут оно не заложено автором сознательно, но так уж вышло: лейтмотив цикла — образ КРУГА. Геометрического бублика. Мир — город.
А еще с формулы Urbi et Orbi (Городу и Миру) начинались важные объявления в Древнем Риме и — позднее — папские энциклики. Свободные ассоциации у двух разных людей совпадают редко, так что об этом Гоголь тоже наверняка не думал при выборе заглавия (95% всех «тайных смыслов» читатели черпают в собственном вдохновении), но все равно получилось удачно. Как, собственно, и бывает у отличного писателя. Итак, что Гоголь имеет здесь объявить «граду и миру»?
Разрушение той нормы человеческого существования, которая утверждалась в качестве идеала циклом «Вечеров…».
Откуда приходит беда?

«Старосветские помещики» до отказа набиты гастрономией: кофе, коржики с салом, пирожки с маком, соленые рыжики, сушеные рыбки, каша, арбуз, груши, вареники с ягодами, «киселик», кислое молочко и «жиденький узвар с сушеными грушами» помянуты только в качестве закусок между основными трапезами.
И шокирующий парадокс: в этот прозаичнейший быт погружена самая преданная, неувядающая любовь. Та самая, которая — и в жизни, и в смерти. Которая у Ромео и Джульетты. Еще Белинский поражался смелости Гоголя, наградившего таким чувством ограниченных людей, ведущих ничтожную, бессмысленную жизнь, заполненную одной лишь едой: «Вы плачете о них, о них, которые только пили и ели и потом умерли!»
Даже отчества Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны совпадают, как у птенцов одного гнезда. Никто им не нужен, и даже детей у них нет — еще один знак существования бесплодного, но в то же время до краев заполненного друг другом.
Эта старосветская идиллия изо всех сил старается защитить себя, уберечь от опасностей внешнего мира. Гармоничная вселенная «Вечеров…» сужается здесь до размеров сада, окружающего помещичий домик. Бытие героев вписано в целую систему защитных концентрических кругов:
В замкнутом со всех сторон (и даже сверху) мире и время тоже кружит, как рыбка в аквариуме: вплоть до развязки это — настоящее неопределенное (своего рода русская версия Present Indefinite Tense), нигде на временной оси не закрепленное, бесконечно повторяющееся; абсолютно доминируют глагольные формы несовершенного вида и так называемые многократные глаголы: «говаривал», «закушивал» и т.п. Настойчиво крутятся словечки: «обыкновенно», «по обыкновению» и т. п.
Всё это признаки идиллии. Идиллия живет, пока она верна себе и не нуждается во внешнем мире: «ни одно желание не перелетает за частокол, окружающий небольшой дворик».
Но внешнему миру нет дела до пожеланий идиллии. Охранительные барьеры жалки до слез — своей ветхостью, своим чисто символическим характером. Столбики галереи, частокол, плетень — всё разваливается, избы пошатнулись; даже свод радуги — и тот «полуразрушенный»!
Автономия идиллии бесконечно уязвима, как и любое совершенство: хватит ничтожного толчка, чтобы она рухнула, первой же прорехи в магическом кругу. Такой прорехой оказывается обидно прозаическая дыра под амбаром, через которую дикие коты подманили серенькую кошечку Пульхерии Ивановны, «как отряд солдат подманивает глупую крестьянку».
Бегство кошечки в этом завороженно-неподвижном мире приобретает статус события, притом единичного, преобразующего циклическое время в линейное. И тут-то в повествование вторгаются глаголы совершенного вида, обозначающие законченное действие. Единожды двинувшись с места, время торопится наверстать упущенное: старички-помещики умерли, домик опустел, крестьяне разбежались.

В «Тарасе Бульбе» мотив круга реализован иначе. Это уже не хронотоп, а принцип организации системы персонажей.
Коллективный герой повести — братство запорожских казаков, объединенное идеей защиты отчизны и православной веры. «Вот в какое время подали мы руку на братство, — говорит Тарас. — Вот на чем стоит наше товарищество. Нет уз святее товарищества…»
Круг идиллии, согласно природе жанра, занимал оборонительную позицию. Но круг героического эпоса атакует.
Часто отмечают, что «Тарас Бульба» противопоставлен истории о ссоре двух Иванов: ничтожные Иваны — потомки героических запорожцев. Всё выродилось, опошлилось, и ржавое ружье (послужившее яблоком раздора) проветривается на заборе вместе с неношеным «синим козацким бешметом». А вот то ли дело — были люди в наше время! Школьная трактовка «Тараса Бульбы» преподносит его как утверждение патриотической идеи.
Но, как и в предыдущей повести, всё не так просто, иначе не был бы Гоголь реалистом. В «Старосветских помещиках» великое (любовь) соседствовало с ничтожным. Так же омрачена патриотическая идея в «Тарасе Бульбе» — уж не говоря о том, что пафосу «национально-освободительной борьбы», на что напирают все комментаторы повести, сопутствуют менее высокие мотивы: «пора бы погулять запорожцам» — и: «решились идти прямо на город Дубно, где, носились слухи, было много казны и богатых обывателей». (И старший современник Гоголя, «отец исторической романистики» Вальтер Скотт в одном из своих романов, посвященных бесконечным англо-шотландским войнам, делал то же наблюдение: «уважение к религиозным установлениям вскоре уступало место национальной вражде, подкрепленной пристрастием к грабежу».)
Козаки Гоголя жаждут прихода такого времени, «чтобы по всему свету разошлась и везде была бы одна святая вера, и все, сколько ни есть бусурменов, все бы сделались христианами!» А в стремлении к своей цели они не просто воинственны — они воинственны агрессивно, нетерпимы, жестоки (как, спору нет, и их противники).
Через всю повесть проходит тема преследования людей другого круга — «жидов», «ляхов». Когда в ответ на вопрос Тараса, много ли в городе «наших», еврей Янкель отзывается: «Наших там много: Ицка, Рахум, Самуйло, Хайвалох, еврей-арендатор…» — Тарас приходит в неподдельное негодование: «Что ты мне тычешь свое жидовское племя!»
А когда Бульба в кругу товарищей провозглашает тост «за всех христиан, какие живут на свете!» — при этом совершенно очевидно, что поляки-католики, с которыми Сечь ведет непримиримую войну, таковыми по определению не считаются.
Советская идеология, как, впрочем, и любая идеология, охотно множившая и подменявшая понятия, разделяла «хороший» интернационализм и «плохой» космополитизм по тому же простому принципу. Единство людей хорошо, когда оно практикуется в своем кругу; попытки распространить его на внешнюю среду изначально плохи, ибо тут же объявляются «непатриотичными», а то и вовсе изменническими. Роковым разделом является идеологическая либо государственная граница.
«Знаю, подло завелось теперь на земле нашей <…>; свой своего продает, как продают бездушную тварь на торговом рынке…», — негодует Тарас. И здесь то же самое: осуждается не грех как таковой, а разрушение единства внутреннего круга — «свой своего».
Что уж говорить о финале повести, где «святой верой» и христианством даже близко не пахнет:
Такое положение вещей изначально заряжает повесть Гоголя глубоким внутренним конфликтом, ибо герои воспринимают себя в качестве ревнителей христианской идеи, т. е. идеи любви, терпимости и милосердия. Именно с этой стороны и оказывается уязвимым круг запорожского братства.
Как и в «Старосветских помещиках», разрыв происходит «изнутри»: Андрий, более впечатлительный, чем его отец и брат, потрясенный страданиями осажденных и любимой им девушки, жертвует любви товариществом и верностью — а им, в свою очередь, жертвуют кровной связью, родительской любовью: Тарас убивает своего сына как изменника.
Характерно, что в литературоведческих интерпретациях советской эпохи это убийство решительно оправдывалось — и оправдание его приписывалось также автору: Тарас = Гоголь. Вот типичное высказывание: «Хотя предательство выросло не на почве равнодушия, голого расчета, это не снимает с Андрия вины, даже не смягчает ее. Гибнет не человек, а подлая собака».
Тут опущено одно-единственное маленькое словечко, а оно многое меняет. «Пропал бесславно, как подлая собака», — с горечью говорит Тарас, глядя на мертвого сына.
Такое же передергивание совершалось и с противоположных, осуждающих позиций, когда критики (уже постсоветские) заявляли, будто повесть Гоголя насыщена «неистовым русским национализмом и обострившейся враждой к ляхам-католикам».
Бедный Гоголь. Так ли, сяк ли, а лепят из него то древнеримского Брута (Луция Юния, казнившего своих сыновей-заговорщиков), то великодержавного шовиниста. Впрочем, критиков не то чтоб трудно понять: конъюнктура, сэр!
В «Тарасе Бульбе» много смертей. Но не они сами по себе трагичны — ни ужасная гибель Андрия, ни героическая и мученическая смерть его брата и отца.
Трагично непримиримое противостояние равновеликих идей; трагичен выбор, перед которым оказываются люди и который невозможно совершить без уничтожения некой абсолютной ценности. Дамблдоровская дилемма «между легким и правильным» и рядом не стояла, потому что нет в «Тарасе Бульбе» выбора ни легкого, ни — что еще страшнее — правильного. Мир, в котором любовь и сострадание могут быть реализованы только через предательство, а справедливость — только через сыноубийство и геноцид, — это мир, возможно, великолепный в замысле, но искаженный в его реализации.

«Вий» в миргородском цикле на первый взгляд выглядит приблудившимся из «Вечеров…» — словно автор не успел включить его в первую свою книжку и ничтоже сумняшеся отправил во вторую. Однако универсум этой повести, в отличие от диканьского, дисгармоничен и нестабилен.
Герой «Вия» как бы включен в два мира сразу: дневной всецело принадлежит низменной житейской прозе; ночной — мир страшной и ослепительной легенды. Сами имена героев-семинаристов звучат диссонансом, диковатым сочетанием победных римских труб с деревенской гармошкой: философ Хома Брут (простонародная форма имени Фома + прославленный тираноубийца), ритор Тиберий Горобець (имя императора + укр. «воробей»); сюда же — «богослов Халява». Это тоже знак надлома.
Мотив круга здесь реализован непосредственно в сюжете и принимает на себя главное его напряжение: ночью в церкви Хома Брут читает псалмы у гроба ведьмы-панночки.
Кульминация повести — попытки темных сил прорвать магическую защиту. Но и в этом случае они остаются безрезультатными, пока не происходит встречное движение изнутри, всего лишь намек на капитуляцию. Хома не в силах совладать с собственным любопытством, хотя понимает его пагубность (Д.С.Лихачев отмечал, что если святые в иконографии чаще всего изображались анфас, то Иуда и бесы повернуты в профиль к зрителю — именно ради предотвращения визуального контакта):
Согласно догмату о свободе воли, демонические силы не могут завладеть человеком, не получив на то его внутреннего согласия: только оно и разрывает круг. В этом смысле поддавшийся искушению Хома — сам свой собственный убийца. Нечистые духи даже не успели прикоснуться к нему: «вылетел дух из него от страха».
И в финале рассказчик подтверждает:
Такая «удвоенная» развязка (после ужасной смерти героя — комичные рассуждения про верный способ нейтрализации ведьм) отвечает общему пафосу двойственности бытового и волшебного в «Вие».
Сюжет всех трех повестей, таким образом, строится на мотиве разрыва круга, которым обозначают свою сферу автономности и полновластия частные жанры: идиллия, героический эпос, волшебная сказка. Барьер не выдерживает, и в жанр вторгаются, разрушая его, не свойственные ему проблемные повороты, ставящие под сомнение его «родные», постулированные по умолчанию аксиоматические ценности. В классической идиллии в принципе не мог бы возникнуть вопрос об осмысленности чисто частного существования, как в классическом эпосе — вопрос о цене верности и героизма; а классическая волшебная сказка не должна завершаться гибелью протагониста («Колобок» не в счет!).
Один из литературоведов (И.А.Есаулов) видел в «Миргороде» мифопоэтическую «модель деградирующего в своем развитии мира». В «Старосветских помещиках» представлен (через призму незлой авторской иронии) золотой век; в «Тарасе Бульбе», где есть место для вражды и убийства, — серебряный век; в «Вие», где герой имеет врага в себе самом, — медный век. И, наконец, четвертая повесть — век железный.

В «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» происходит нечто неожиданное.
Перед нами опять замкнутый на себя хронотоп: на сей раз это мир бытовой повести, обладающий собственным, тщательно прописанным пространством и собственным летоисчислением, которое заявлено с первых же строк, с панегирика иван-иванычевой бекеше:
Очевидно, дата исторического путешествия Агафии Федосеевны используется как точка отсчета вместо Рождества Христова: «до» и «после»; Киев для миргородцев куда более важен (и, во всяком случае, более известен), чем какой-то там Вифлеем. А мимоходом отпущенное замечание про откушенное ухо добавляет и новые исторические вехи. И какая неподражаемая интонация: с одной стороны — памятное событие, а с другой — как бы и вполне нормальное: ну откусили ухо и откусили — дело житейское…
Позиция повествователя двоится — простодушные восторги рассказчика, видящего Миргород прямо раем земным, ничуть не скрывают авторской насмешки:
Здесь возникают, во-первых, превращенные мотивы «Старосветских помещиков» (обогатившись гоголевским сарказмом), во-вторых — в ретроспективе — совсем уже травестированные пейзажи «Вечеров…», где самые вдохновенные страницы были посвящены описанию Днепра, по чьим берегам «толпятся» прибрежные леса с полевыми цветами, не в силах наглядеться на его светлые воды.
Лужа как бы задает масштаб мира четвертой повести; а где лужа, там и свиньи, — и свинья действительно скоро появляется, чтобы похитить донос Ивана Никифоровича на Ивана Ивановича. Впрочем, и к двуногому населению города вполне можно применить определение Городничего из «Ревизора»: «свиные рыла вместо лиц».
И, конечно, как не вспомнить снова «Тараса Бульбу». Там бьются за веру, за честь и свободу — здесь собачатся из-за бурой свиньи и ломаного ружья. Там из-за любви идут на смерть и предательство — здесь сожительствуют с бабами, «похожими на кадушки».
Живут миргородцы точно на другой планете, и отзвуки внешних событий доходят до них лишь в виде мифа, внушающего подозрение, будто реален только Миргород, а за его пределами — пространство фикций. Поговаривают, будто три короля объявили войну «нашему царю», чтобы заставить его принять турецкую веру. В этой форме до Миргорода дошли слухи о войне с Францией, Пруссией и Швецией.
И…
Бытовой повести удается то, что не удалось ни идиллии, ни эпосу, ни даже сказке. Она сохраняет эту свою обособленность благодаря полнейшему, ничем непоколебимому равнодушию. Помните эпический — с цицероновскими периодами — донос Ивана Ивановича?
Здесь бесподобно всё: от стиля международного ультиматума до легкости, с которой обзывалка превращается в преступное посягновение на устои державы («посрамление чина»). Неизменно прекрасна и логика: «не-гусачество» Ивана доказывается через его дворянское происхождение (а дворянство — через церковную запись о дне рождения и крещении). Как если бы герой вполне мог быть гусаком, не будь он дворянином.
И спустя два года после ссоры Иванов происходит великое событие: городничий дает ассамблею, на которой предпринята безуспешная попытка помирить бывших приятелей.
…А теперь прибавьте эти «два года» к дате доноса, указанной выше.
В самые трагические дни войны 1812 года обыватели поглощены перипетиями дурацкой ссоры. Не существует ни России, ни Наполеона — весь мир города Миргорода заключен в пределах провинциальной дырки от бублика.
И именно этот мир не несет в себе никакого нравственного оправдания: в нем нет ничего живого, осмысленного, значительного. Нет места конфликту ценностей, потому что нет самих ценностей: есть мертвый застой, гниение.
Время уже не просто замыкается в кольцо, как это было в «Старосветских помещиках», а вообще как бы истаивает: «С этого дня палата извещала, что дело решится завтра, на протяжении десяти лет».
Спустя долгие годы рассказчик — проездом в здешних краях — видит, как догнивает этот закупоренный мирок, по-прежнему сохраняя статус-кво. Образ повествователя к этому моменту выскальзывает из-под личины наивного миргородского мещанина, теряет комические краски и сближается с образом автора: «Скучно на этом свете, господа!»

И вот наконец дошло до красивого слова «эмерджентность». В теории систем — наличие у системы свойств, не присущих ее компонентам по отдельности.
И в литературе целое — в данном случае цикл — так же не исчерпывается суммой своих частей. «Миргород» — демонстрация принципиальной обреченности любой утопии. Она рано или поздно ассимилируется внешним миром, предпосылки к чему заключаются в людях, ее населяющих. Утопия уязвима изнутри больше, чем извне, — осуществляется ли прорыв из-за страха перед переменами («Старосветские помещики»), из-за стремления к выходу либо захвату «внешнего» пространства («Тарас Бульба») или просто благодаря слабодушию героя («Вий»).
Последнюю повесть цикла населяют мертвые души: в этом случае импульса к ассимиляции нет. И здесь утопия застывает, коллапсирует — и… превращается в антиутопию.
Позже Гоголь попытался найти выход в воскрешении «мертвых душ», но судьба его замысла общеизвестна. Если бы и удалось ему воскресить чичиковых и плюшкиных, то участь того прекрасного нового мира, который им предстояло создать, выглядела более чем сомнительной в свете логики «Миргорода». Очевидно, к моменту завершения работы над вторым томом Гоголь уже отчетливо это чувствовал, что могло послужить одной из причин уничтожения уже написанного текста.