Однажды двадцать лет спустя (джен)

Через двадцать лет их осталось…

А, кстати, сколько?

На какой-то миг Гарри стало досадно, что он даже примерно не может сказать, сколько бывших Упивающихся смертью осталось сидеть в Азкабане на момент двадцатилетия битвы за Хогвартс. Эта досада и заставила его отправиться в Архив.

Там сейчас было темно и тихо, и Гарри, освещая себе путь Люмосом, уверенно шёл между высокими полками по узким проходам. Две тысячи семнадцатый… четырнадцатый… десятый… шестой… третий… Одна тысяча девятьсот девяносто девятый… девяносто восьмой.

Гарри остановился, постоял пару секунд и медленно двинулся дальше. Декабрь… ноябрь… сентябрь… июль…

Май.

Май одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

Вот она, полка, отведённая под второе число, посвящённая той самой битве, двадцатилетие которой они все только что праздновали. Где-то здесь, возможно, таятся ответы на изводившие его в последнее время вопросы.

Полка была высоко — Гарри подтянул к себе лестницу и, поднявшись, увидел, что чёрно-белый разделитель, отделяющий папки с делами уже умерших от тех, чьи фигуранты пока не покинули этот свет, расположен довольно близко к началу. Он посчитал папки, стоящие по его белую сторону — десять. Их осталось всего десять из… из скольких? Он не стал считать, забрал всю стопку, спустился и, вернувшись к расположенным у входа столам, опустил свою добычу на один из них.

Потом пересмотрел папки снова, набросал на бумаге список и мрачно задумался.

Оказывается, их осталось не так уж и много — всего десяток. Остальные умерли: кто-то был ранен, и, похоже, просто не захотел выживать, кто-то был стар, кто-то просто умер, кто знает, от чего… отсутствие дементоров, от которых отказались после войны, как ни странно, не сделало Азкабан более приятным и здоровым местом. Жути там стало поменьше, но её место заняли тяжесть, тоска и холод — говорили, что те, кому было, с чем сравнивать, даже высказывались за возвращение дементоров, но их, конечно, не слушали — а может, это были обычные сплетни.

Гарри запустил пальцы в волосы и крепко зажмурился, откинулся на спинку, потянулся и потер лицо руками. Потом посмотрел на съехавшую к ближнему краю стола бумагу снова, будто надеясь, что на ней что-то изменится — безрезультатно, конечно.

Посчитал вслух, скользя средним пальцем по списку:

— Раз… два… три… шесть… девять… десять.

Вздохнул, оттолкнул от себя бумагу — лист скользнул к противоположному краю и остановился, зацепившись углом за одну из папок — и проговорил вполголоса по слогам:

— Не хо-чу. Не! Хо! Чу!

Потом глубоко-глубоко вдохнул, задержал дыхание — и выдохнул, состроив гримасу, сказал сам себе уже громко:

— А придётся.

А потом зажёг лампу, взял самую верхнюю папку и, открыв её, прочитал:

«Эйвери, Маркус».⁽¹⁾

Гарри жадно вгляделся в круглое мягкое лицо изображённого на колдографии мужчины, чьи длинные, густые и кудрявые волосы придавали ему слегка женственный вид. Выглядел он совершенно мирно и казался испуганным и растерянным, но Гарри прекрасно понимал, что это или видимость, или последствия поражения и ареста: человек, много лет проносивший Тёмную метку, быть мирным просто не может.

Поттер взял стул, сел, придвинул к себе дело Эйвери и приступил к его изучению, надеясь найти там хоть часть ответов на мучающие его вопросы.

И чем дольше он читал — тем больше вопросов у него появлялось.

«Кэрроу, Алекто».

Он немного помнил её: маленькая, какая-то квадратная, почти незаметная, и, кажется, всему живому мстящая за эту свою незаметность. Почему-то прежде всего Гарри вспоминал её голос, пронзительный и высокий, со странными взвизгивающими интонациями, звучащими даже когда она, казалось бы, говорила совершенно спокойно. Сам Поттер почти с ней не сталкивался, но рассказов наслушался, и рассказы эти были достаточно яркими для того, чтобы его каждый раз, когда он задумывался о ней, охватывала смесь омерзения и брезгливости, похожая на то, что чувствует человек, обнаруживший в половинке откушенного только что яблока ещё шевелящуюся половинку червяка. Поморщившись, он закрыл папку, положил её слева от листа со списком, и взял следующую, на которой предсказуемо было написано «Кэрроу, Амикус». Вот его как раз Гарри помнил отлично — он тут же захлопнул и эту папку, и положил поверх предыдущей.

Взял список в руки, повертел его в пальцах… переписал внизу фамилии по алфавиту. Получилось следующее:

Эйвери, Маркус

Кэрроу, Алекто

Кэрроу, Амикус

Лестрейндж, Рабастан

Лестрейндж, Родольфус

МакНейр, Уолден

Руквуд, Август

Роули, Торфинн

Селвин, Ангвис

Яксли, Проспере.

Гарри вздохнул снова, и просто переложил две следующие папки к двум предыдущим. Посидел ещё немного, посмотрел на бумагу, ладонью прихлопнул её к столу, и взял следующую папку из правой стопки.

«МакНейр, Уолден».

Его Гарри, разумеется, помнил тоже, но, в отличие от предыдущих, этот не вызывал у него отвращения. Возможно, потому, что, хоть он и занимал довольно долгое время должность официального палача в министерстве, но так и не убил ни одного человека вне боя — во всяком случае, ничего подобного так и не было доказано, несмотря на применённый во время послевоенного суда веритасерум. Возможно, потому, что он никогда не пытался изображать из себя приличного человека — пошёл же он в палачи, пошёл добровольно, и отзывы на свою работу имел исключительно положительные. И на фоне остальных выглядел почти нормальным: обычный убийца, без вывертов и извращений. Палач — он и есть палач, что с него взять…

Гарри поставил в списке рядом с его фамилией восклицательный знак, потом переделал его в вопросительный, отложил папку к противоположному краю стола и взял следующую.

«Руквуд, Август».

Сжав зубы, Гарри переложил эту папку налево, пятой в стопку. Нет. Или, во всяком случае, не с его подачи. И пусть это будет банальная месть — он не может. Не может.

И НЕ ХОЧЕТ.

«Роули, Торфинн».

Его он вспомнил не сразу — пришлось открыть папку, посмотреть колдографию, и прочитать пару первых страниц. Потом вспомнил — маггловское кафе, где их чуть не поймали сразу после свадьбы Билла и Флёр. Ещё тогда он показался Гарри каким-то нелепым… Он полистал папку, вздохнул, пожал плечами, и отложил её тоже на край стола, второй — и поставил в списке рядом с фамилией знак вопроса.

«Селвин, Ангвис».

Это имя он тоже не вспомнил… Память освежила старая колдография, но Гарри все-таки полистал дело. Задумался, закрыл папку, потянулся к краю стола, потом налево… потом опять к краю… потом все же положил слева, но поперёк стопки. У него ещё будет время решить, куча времени.

«Эйвери, Маркус».

Почти не раздумывая, с видимым облегчением, Гарри отправил папку на край стола — всего лишь третьей, но всё-таки. Про Эйвери он давно уже всё решил, это было проще всего. В конце концов, того можно было обвинить скорее в трусости, чем в убийствах — это, кажется, и Волдеморт знал, Гарри прекрасно помнил, как тот прямо на кладбище встретил Эйвери Круциатусом, единственного из всех. Он помнил и суд, и бледного, перепуганного — кажется, он единственный действительно был напуган, потому что единственный на что-то надеялся — мужчину, невысокого, полноватого, но заметно исхудавшего в ожидании суда. Ещё тогда приговор показался Гарри излишне суровым, но в то время, несмотря на все воздаваемые Гарри Поттеру почести, никто бы не стал его слушать — зато теперь у Гарри был шанс высказаться, и он поставил напротив этой фамилии восклицательный знак и косой крест.

«Яксли, Проспере».

— Нет уж, — пробормотал Гарри, почти с удовольствием отправляя папку в левую стопку.

Имена на листе закончились. Папки тоже.

Гарри посидел немного, рассматривая результат своих действий. Видимо, тот его не слишком удовлетворил, потому что он придвинул левую стопку папок к себе и взял в руки верхнюю. Сплюнул, отложил её на сей раз направо. Взял следующую, лежащую поперёк.

Селвин… Теоретически, доказанная его вина была не очень впечатляюща и велика. Но… От мысли о том, что этот человек очень скоро может оказаться свободен — пусть даже это будет и не его единоличное решение, начальник аврората такие вопросы не решает, это компетенция Визенгамота — у Гарри свело зубы и мышцы на руках. В конце концов, он, Поттер, ведь не единственный, кто может инициировать пересмотр старых дел в сторону смягчения наказания — людей с подобными полномочиями наберётся в Британии десятков пять, начиная с тех же членов суда, так почему же он должен…

Проблема была в том, что подобные пересмотры проводились от трёх или четырех дел за раз — если их было меньше, то следовало дождаться, пока наберётся необходимое количество однотипных: пересматривались дела обязательно полным составом Визенгамота, и никто не стал бы их всех собирать ради одного или двух вопросов. Три было спорным случаем, но Гарри обоснованно предполагал, что данный спор разрешится в сторону отказа — а вот четыре было уже наверняка. Обычно это не представляло большой сложности, однако этот раз был особый — «однотипных» дел существовало всего десять, и все они сейчас лежали на столе перед Гарри.

Следовало выбрать ещё одно, и больше никто, кроме Селвина, на эту роль никак не подходил. Потому что выпустить Яксли или кого-то из Кэрроу было немыслимо, невозможно было даже заговорить об этом, так же, как и Лестрейнджей, и Руквуда.

Оставался Селвин. Добавив его к Эйвери (из-за которого изначально он всё это и затеял), МакНейру (потому что он был вторым, кто, по мнению Гарри, не стал бы на свободе опасен, и мстить ему было некому и не за что) и Роули… стоп, а это не тот ли Роули, который?..

Гарри выхватил нужную папку, и начал торопливо листать. Потом коротко выругался и швырнул закрытую папку на стол. Он забыл… вернее, не забыл, а перепутал — почему-то действия Роули у него ассоциировались с совершенно другим волшебником, а оказалось… Нет, его нельзя выпускать. Нельзя.

— Да что же это! — Гарри со смесью досады и возмущения вскочил, сунул папку обратно, отшвырнул стул и, подойдя к стене, с размаху хлопнул по ней ладонью. Кое-как выстроенная система рушилась, все следовало начинать сначала.

Он вернулся к столу, взял большую стопку папок, раскидал их по полу, вытащил из каждой по колдографии и разложил сверху. На него смотрели семь лиц: шесть мужских и одно женское, все семь мрачные, какие-то патлатые (почему, кстати, их в тюрьме не стригут? И не дают бриться, похоже) и смотрящие исключительно исподлобья.

Обоих Кэрроу, Яксли и Руквуда Гарри убрал почти сразу.

Осталось четверо: Лестрейнджи, Селвин и Роули.

Гарри отложил папку Селвина.

Осталось трое.

Они смотрели на него, как Гарри казалось, с одинаково злобным и загнанным выражением. Можно было попробовать попросить пересмотра трёх дел — но Гарри знал, что, если сейчас не получится, то, скорее всего, потом придется ждать ещё лет пять, до следующего юбилея — то есть пересмотр-то можно было назначить и раньше, но шансов в обычное время на смягчение приговора было уж очень немного. Да и Визенгамот поди ещё собери полностью в обычное время — вечно кто-нибудь где-нибудь пропадает, а тут уж все точно съедутся в Лондон.

В общем… Действовать следовало наверняка — а значит, нужно было выбрать кого-нибудь из троих.

Оставался только Роули. Ну не Лестрейнджи же, в самом деле.

Гарри присел на корточки, всматриваясь в лица всех троих.

Родольфус. Крупное тело, широкое, хорошей лепки лицо. Темные глаза, темные волосы… Это он пытал и запытал до безумия Алису и Френка Лонгботтомов. Он, его жена, и его брат, Рабастан. Ну, ещё Барти Крауч-младший, но тот давно… хуже, чем мёртв. Нет, невозможно! Немыслимо.

Но тогда только Роули…

От этой мысли вновь свело зубы.

Может, попробовать всё же с тремя? В конце концов, случай особый, и никому приезжать специально не придётся…

Гарри перевёл взгляд на Рабастана. Похож, очень похож на брата! Только лицо потоньше и более нервное, глаз подергивается, губы обкусаны… Нет, нет, нельзя! Это как пощёчина Невиллу… и вообще… Нет.

Роули. Светлые коротко стриженые волосы, овальное лицо… нос прямой… взгляд… Взгляд какой-то… совсем уж пустой. Тюрьма никого не красит, но тут словно бы ничего и не было никогда — словно ему вообще всё равно, что происходит, если оно не приносит… чего-то. Нет, его тоже нельзя. Нельзя, потому что… Потому что он просто чувствовал, что — никак. Этот наделает бед — просто от пустоты и скуки.

Но тогда…

«Если задача сформулирована верно, она не может не иметь решения, — вспомнил Гарри показавшееся ему когда-то на редкость дурацким высказывание. — Если решения нет, это значит, что-то не так или с задачей, или с решающим». Кто это сказал и по какому поводу, Гарри не помнил, но сейчас оно уже не выглядело таким уж нелепым. Задача была совершенно однозначной — так, может, можно было поменять решающего?

— А что, — задумчиво произнес Гарри, медленно улыбаясь. — Это настолько дико, что может сработать…

1) Фамилия Эйвери по-английски пишется Avery.

Вернуться к тексту