Однажды двадцать лет спустя (джен)

В теории всё это выглядело просто, но практика с ней не совпала. Гарри сидел напротив одетого в полосатую робу мужчины, и никак не мог задать ему тот вопрос, ради которого, собственно, и вызвал его к себе. Разговаривали они уже с четверть часа, а перехода к нужной теме даже и не предвиделось.

С каждой прошедшей секундой эта затея казалась Гарри всё более глупой, и он начинал уже склоняться к тому, чтобы просто отправить заключённого обратно — в конце концов, мало ли, зачем, почему и ради чего начальник аврората мог пожелать побеседовать с одним из пожизненно осуждённых узников. Но отпустить его просто так было бы ещё более глупым, чем приглашать сюда…

Гарри начинал злиться, что тоже не способствовало разрешению ситуации в нужную сторону. Наконец, все возможные формальности были закончены, вопросы все заданы, и в кабинете настала тишина. Гарри теперь просто сидел и рассматривал человека напротив, гадая, почему случай выбрал ему в собеседники именно его.

Всё это и было воплощением идеи о «смене решающего», осенившей Гарри накануне: поначалу он думал самостоятельно выбрать кого-то из заинтересованных лиц, но потом решил отдаться на волю случая, написал имена на бумажках, наколдовал шляпу, сложил их в неё, перемешал и вытащил первую попавшуюся. Этот-то человек и сидел сейчас напротив него, безразлично глядя куда-то в окно.

Уолден МакНейр.

64 года, бывший палач министерства, бывший Упивающийся смертью, участвовал в битве за Хогвартс…

Заключённый вдруг встал и подошёл к окну, через которое в комнату светило солнце. Он приложил ладони к стеклу и так замер, на его губах появилась еле заметная улыбка. Казалось, он вовсе не обращал внимания ни на то место, где находился, ни на сидящего в нескольких шагах от него Гарри Поттера.

— Почему вы пришли к нему? — негромко спросил Гарри, вспомнив нечто, озадачившее его в деле МакНейра. — Ведь ваша семья хоть и древняя, но не чистокровная, насколько я знаю.

— Верно, — улыбка стала чуть шире, но больше в нём ничего не переменилось. Гарри немного подождал продолжения, и, не дождавшись, настойчиво повторил:

— Так почему?

— Так вышло, — неохотно отозвался МакНейр, и в его голосе прозвучало что-то вроде досады, словно бы разговор отвлекал его от чего-то важного… или приятного. «Солнце, — сообразил Гарри. — Они же никогда его там не видят…» Камеры в Азкабане имели окна, расположенные так, что в них никогда не попадали ни дождь, ни солнечные лучи: находясь под потолком, они были скошены под небольшим углом вниз, к воде, так что свет они пропускали, но увидеть в них хотя бы небо было невозможно. Наверное, это тяжело — двадцать лет не видеть солнца…

— Я выпущу вас погулять, — быстро сказал Гарри — и замялся, сообразив, насколько обидными могли показаться эти слова его собеседнику. Однако этого не случилось: МакНейр, не успел Поттер договорить, резко обернулся, так и не оторвав от стекла ладоней, и, глядя на Гарри то ли с изумлением, то ли с растерянностью, хрипло переспросил:

— Погулять?

— Здесь есть сад, — Гарри тоже встал и улыбнулся как можно приветливее, — мы сможем выйти туда ненадолго… Я, конечно, наложу на вас некоторые заклинания, но…

— Да наплевать, — МакНейр мотнул головой — и вдруг улыбнулся, да так, что лицо его показалось помолодевшим лет на двадцать, и неожиданно стал заметен цвет его глаз — темно-серый, а не просто абстрактно «тёмный», как прежде казалось и как было записано в деле. — Я расскажу вам всё, что хотите, — он глубоко вздохнул, продолжая улыбаться. — После. Можете напоить меня веритасерумом, или ещё чем хотите… дайте мне час — и я отвечу вам на любые вопросы, — он поймал взгляд Поттера, и пару секунд они так глядели друг на друга. Потом Гарри кивнул и поймал себя на том, что тоже улыбается.

— Я думаю, вам придётся выпить оборотное зелье — его как раз хватит на час, — ему самому вдруг стало весело. Это веселье очень напоминало то, которое он чувствовал, к примеру, ещё в школе, когда на втором курсе они с Роном — тоже, кстати, под оборотным зельем — пробирались под видом Кребба и Гойла в гостиную Слизерина. — Иначе я утону в бумагах, и на получение разрешения уйдёт год…

Это было не совсем правдой: строго говоря, никакого подобного разрешения начальнику аврората не требовалось; с другой стороны, ни у кого, и у него в том числе, никакого права выводить заключённых на улицу не было. Но решение пришло само, и казалось очень простым и понятным — надо было только придумать, в кого бы МакНейра превратить… нужен был кто-то, кто…

— Наплевать, — повторил МакНейр, — даже и к лучшему… когда?

— Подождите меня здесь, — Гарри явно решил взять сегодня рекорд по количеству идиотских фраз — потому что, ну какое «подождите»? Кто? Кого? Где?!! Но это было не важно. — Я запру кабинет… и не пытайтесь открыть окна, они зачарованы… я скоро! — почему-то даже мысли у него не возникло хотя бы на ноги МакНейру кандалы надеть — их, как и ручные, сняли с него по приказу Гарри, когда доставили в кабинет. Правда, за дверью ждали авроры, но всё равно подобное было недопустимо и глупо.

Добыть в аврорате оборотное зелье было несложно — сложнее было найти человека, в которого можно было без излишнего риска обратить МакНейра. Но тут Гарри сказочно повезло: в одном из коридоров он буквально натолкнулся на министра, явно куда-то спешащего, но остановившегося на минуту, чтоб перекинуться с ним парой фраз. Снять с его одежды волосок было несложно…

Вернувшись, Поттер обнаружил МакНейра уже не стоящим, а сидящим на подоконнике — прислонившись боком к стеклу, тот встретил его странным взглядом, счастливым и словно оценивающим одновременно.

— Мне следовало обговорить, что это должен быть человек, — сказал он, едва за Гарри закрылась дверь.

— Это само собой… Хотя было бы забавно превратить вас в какого-нибудь паука, — рассмеялся Гарри, протягивая ему склянку. — Это вам.

— Пауков сложно ловить, — усмехнулся МакНейр, беря зелье, и задумчиво разглядывая его. — Не уверен, что не предпочёл бы провести остаток своих дней в таком виде — мне говорили, что они совсем по-другому всё чувствуют, — он поднёс склянку к губам и выпил залпом, даже не сморщившись. И потом не издал ни звука, только болезненно сморщился и слегка подсогнулся, когда началось превращение.

Вид министра магии, одетого в арестантскую робу, окончательно развеселил Гарри — он пожалел даже, что не догадался взять где-нибудь фотоаппарат, уж очень забавным вышел бы снимок.

— Так кто я? — спросил МакНейр — голос остался прежним, и это звучало странно.

— Не важно, — Гарри полагал, что сделал уже достаточно странного на сегодня, и информировать заключённого о том, кем его в течение часа будут видеть окружающие, не планировал. — Главное, не разговаривайте ни с кем. Вытяните руки.

Пара минут ушла на то, чтобы изменить соответствующим образом одежду и наложить связывающие заклинания, которые, с одной стороны, позволяли бы МакНейру свободно двигаться, а с другой — не позволили бы ему сбежать. Когда всё было готово, Гарри взял его за руку и аппарировал в сад.

— У вас час, — сказал Гарри, садясь на скамейку. — Постарайтесь вести себя как-нибудь… по-человечески, — попросил он. — Здесь обычно никого не бывает в это время, но всё же…

— Да, — глуховато отозвался МакНейр. Пока он просто стоял, подставив лицо и ладони солнцу, и на лице его застыло такое блаженное выражение, что Гарри почувствовал себя неловко — как если бы он случайно оказался свидетелем чего-то сугубо интимного. Через какое-то время МакНейр медленно двинулся по дорожке, подошёл к какому-то кусту и мягко коснулся ладонями листьев, постоял так немного — и зарылся в них лицом, прижал их руками и на какое-то время так замер. Гарри, смущаясь всё больше, отвернулся, и пристально уставился на тот единственный вход, который вёл в сад, убеждая себя, что это самое правильное, что можно в такой ситуации сделать — но оставлять МакНейра вне поле зрения было нельзя, и через несколько минут он всё-таки обернулся — и вскочил, никого не увидев. Впрочем, он тут же опустился обратно, чувствуя, что краснеет, проклиная себя за то, что сам поставил себя в такую неловкую ситуацию, и молясь всем богам, случаю, фортуне и что там ещё есть — чтобы никто сейчас сюда не пришёл.

Потому что сложно было объяснить кому бы то ни было, почему министр магии лежит ничком на траве, скинув с себя мантию, рубашку и ботинки — к счастью, оставив хотя бы штаны.

…Тёплая от солнца трава слегка колола чужое тело, отпечатывалась на чужой коже, оставляла на ней свой зелёный и горький сок… Он сорвал одну из травинок и разжевал — горечь наполнила чужой рот, а зелень испачкала чужие зубы. Он засмеялся — тихо, его ведь просили не привлекать к себе внимания. Часть его сознания, всегда остающаяся на страже, отметила, что его нынешнее поведение вряд ли можно считать «не привлекающим внимания», но другая часть, о которой он уже и не помнил — та, что желала жить и чувствовать — отмахнулась и втягивала, впитывала в себя все эти запахи, звуки, вкусы и ощущения. Время исчезло — он помнил, что его мало, и старался использовать каждую секунду, но секунд тоже не было, а как следить за тем, чего нет? Он вставал, бродил по траве и земле, смотрел на чужие ноги, испачканные травяным соком и гравием, ложился на траву и на землю, касался кустов и деревьев, вдыхал их запах и чувствовал их кору, гладкую и неровную, и царапал ею чужую кожу…

… и вдруг всё кончилось. Голос — знакомый и, кажется, неприятный, хотя сейчас ничего в мире не могло быть ему неприятно — позвал его:

— Простите, мистер МакНейр… нам пора. Время…

… и он успел увидеть, как меняются его руки, но на них всё равно остаются и сок, и царапины, и частички коры, когда его подхватили под локоть и выдернули — на миг мир рассыпался и исчез, а когда вновь собрался, вокруг была просто комната, в которой от того, настоящего мира осталось одно только солнце.

— Простите, — повторил Гарри, поспешно трансфигурируя обратно одежду на заключённом и снимая с него заклинания. Он старался не смотреть ему в лицо — слишком оно было ещё счастливым и… он не смог бы определить, открытым, наверное? Есть вещи и состояния, которые посторонние не должны видеть, и Гарри знал, что это — оно. Пусть даже и у заключённого… тем более у заключённого. Закончив, он сел за свой стол, оказавшись вполоборота к МакНейру, и так уже принялся за ним наблюдать.

Он увидел, как выражение восторга и счастья сначала померкло, а после исчезло с лица МакНейра, как оно вновь приобрело привычные по колдографии черты и возраст — но глаза не потухли, и губы продолжали слегка улыбаться.

Наконец, МакНейр подошёл к столу, сел с другой стороны, глянул на свои перепачканные руки — на лице тоже остались следы травы, гравия и коры — и сказал:

— Спрашивайте.