Однажды двадцать лет спустя (джен)

— Мистер Поттер? — немного встревоженно окликнул его через какое-то время Малфой. — Всё в порядке?

— Да… да, — Гарри тряхнул головой и вскочил. — Вы правы… Я должен… Мне нужно идти. Спасибо. Большое спасибо, мистер Малфой. До завтра, — и с этими словами он буквально выскочил за дверь, оставив Малфоя в полном недоумении.

Никогда в жизни, наверное, Гарри не летал с такой скоростью, как сейчас. Дорога до Азкабана была долгой даже при том, что до ближайшего берега он добрался аппарацией. Была почти ночь, когда он, наконец, оказался на месте, но там никто не удивился столь позднему визиту Главного Аврора: тамошние служители, занявшие место дементоров, излишним любопытством не отличались. Сверившись с бумагами, Гарри почти бегом спустился до самого основания башни — в нижние камеры, туда, где содержались самые опасные и отвратительные преступники, и где находились сейчас браться Лестрейнджи.

Он распахнул дверь камеры старшего, осветив её Люмосом и запоздало сообразив, что надо было взять с собой лампу. Тот спал на боку, свернувшись клубком и подобрав под себя ноги — в камере было настолько сыро, что на полу хлюпала вода.

— Legilimens!

Сознание спящего практически не защищено, а Гарри за последние годы стал неплохим легилиментом, к тому же, он точно знал, что искать — потому нужное воспоминание отыскалось практически сразу.

Молодой Родольфус Лестрейндж вышибает заклятьем дверь коттеджа и первым входит внутрь. Сразу за ним идёт Беллатрикс, чуть дальше — Рабастан, последним входит младший Крауч — совсем мальчишка, Гарри совершенно забыл, насколько тот был тогда юн. На лестнице появляется Фрэнк, Родольфус оглушает его прежде, чем тот успевает что-либо сделать, и кидается вверх по лестнице, следом бежит Белла, но он оборачивается и бросает ей:

— Проверь внизу!

Она разворачивается и страстно шепчет ему:

— Принеси его мне! — и возвращается — Рабастан в это время уже распахивает дверь, кажется, кладовки. Родольфус вбегает, судя по всему, в спальню — Алисы там нет, но в стене видна ещё одна дверь, она приоткрыта, он бросается туда и видит склонившуюся у детской кроватки Алису — она не успевает ничего сделать, когда он оглушает её каким-то странным заклятьем, не отбросившим её в сторону, а словно усыпившим на месте, ему хватает всего пары шагов, чтобы пересечь комнату, он оказывается у кроватки, замирает и с секунду смотрит на маленького мальчика, совсем сонного, но собирающегося заплакать, наводит на него палочку и произносит едва слышно: «Silencio», а потом «Petrificus Totalus», после чего берёт замершего ребёнка, быстро кладёт его в самый угол, спелёнывает с ног до головы тканью и скрывает чарами невидимости. Потом возвращается к кроватке, дует на неё из палочки воздухом — и в этот момент в комнате появляется Беллатрикс.

— Где мальчишка?! — кричит она с порога. — Внизу никого нет… а! — она видит лежащую на полу Алису. — Где мальчик?!

— Его нет, — Родольфус пожимает плечами и досадливо морщится.

— Как это нет?! Он был… должен быть! Я сама видела! Мы в окно видели, как она укачивала его! Где он, Руди?!

— Сама посмотри, — он отступает от кроватки, загораживая таким образом угол, где лежит зачарованный Невилл. Беллатрикс хватает одного взгляда, чтобы увидеть, что кроватка пуста, она кидается к ней, трогает — по всей видимости, простыни уже холодны, она кричит и яростно взрывает кроватку — обломки разлетаются по всей комнате, засыпая её саму, Алису и Родольфуса, который немного подаётся назад, закрывая невидимого младенца. Один из обломков всё-таки падает на ребёнка — кажется, будто он просто завис в воздухе, Родольфус успевает это заметить и быстрым, незаметным движением ноги сталкивает его на пол.

— Он должен быть здесь, должен! — кричит Беллатрикс.

— Ну ты же видишь, — успокаивающе говорит её муж, — никого нет. Возможно, мы опоздали, возможно, на мальчика изначально были наложены какие-то чары, переносящие его в другое место… я о таких слышал. Ничего не поделаешь… надо убираться отсюда.

— Убираться?! — она подскакивает к нему и тычет палочкой под подбородок — так сильно, что ему приходится запрокинуть голову, чтобы она не проткнула его насквозь. — Ты этого хочешь, да?! Так вот, дорогой Руди, этого не будет — я и так сумею развязать им языки!

— Они авроры. — Он смотрит ей в глаза и говорит очень спокойно. — Белла, они знали, на что шли. Их ничем больше нельзя напугать — а ребёнка здесь нет. Ты просто убьёшь их, и мы ничего не узнаем. Нужно уходить. Попробуем в другой раз.

— Нет уж, — она улыбается, и в её тёмных глазах отчётливо видно безумие. — Нет, мой дорогой Руди, мы никуда не пойдём. Я заставлю их говорить. Заставлю. Забирай её вниз, — она убирает, наконец, палочку, и идёт, не оборачиваясь, к двери. Он с секунду смотрит ей вслед, потом поднимает бесчувственную Алису, бросает короткий взгляд в угол, ногой несколькими движениями закидывает подход к нему обломками — и выходит, перекинув женщину через плечо.

Оборвав заклинание, Гарри сделал пару шагов назад и тяжело облокотился о стену. Какое-то время он молча смотрел на лежащего на узкой постели мужчину, пока не сообразил, что тот стонет, схватившись за голову руками — Гарри совсем забыл, что резкое и неожиданное воздействие может вызывать сильнейшую головную боль. Однако когда Гарри это исправил, узник даже не посмотрел на него — едва боль прекратилась, как он вновь развернулся к нему спиной, уткнувшись лицом в стену и не просто завернувшись вновь в одеяло, но ещё и натянув его на голову.

— Я не хочу применять к вам силу, — сказал, тяжело дыша, Гарри, — но сделаю это, если вы немедленно не повернётесь ко мне лицом.

Тот, однако, не шевельнулся, и Гарри исполнил свою угрозу, развернув его лицом к себе и стянув с его головы одеяло — но не добился этим почти ничего, потому что тот продолжал закрывать лицо руками, почему-то неплотно сжатыми в кулаки.

— Мистер Лестрейндж, я не шучу, — Гарри нагнулся к нему. — Вам всё равно придётся со мной говорить — выбирайте, добровольно или под Империо.

— Идите к дьяволу, господин аврор, — глухо отозвался тот.

— Как скажете, — взмахом палочки Гарри отвёл его руки от лица… и онемел.

Он, разумеется, знал, что большинство заключённых находятся далеко не в лучшей физической форме. Знал он и то, что многие из тех, кто сидит здесь давно, больны, знал, что рано или поздно они вообще умирают — и всё-таки не ожидал увидеть то, что увидел.

Глаза Родольфуса Лестрейнджа были пусты и слабо блеснули в свете Люмоса голубоватым перламутром. Он был совершенно, абсолютно слеп.

Гарри опустил палочку и сел прямо на пол, чувствуя, как промокает его мантия там, где тело касалось пола.

— Я не знал… мне не сказали, — он снял чары, позволяя Лестрейнджу поднять руки обратно, однако тот ничего не сделал, только закрыл глаза. Его практически полностью поседевшая борода была покрыта какими-то тёмными пятнами, волосы, совершенно не поредевшие, были совсем седыми — в целом, он выглядел лет на сто или двести и казался глубоким, дряхлым старцем.

— Идите к дьяволу, — хрипло повторил он и закашлялся — прижал ко рту собранную почти в кулак руку, а когда отнял её, на губах и на пальцах осталась кровь.

— Вы не узнали меня, — сказал Гарри и, не дождавшись ответа, назвался: — я Гарри Поттер.

— А, — заключённый, кажется, счёл это объяснением. — Чем обязан?

— Я не знал, что…

Что он слеп? Что тяжело болен? А почему, собственно, он должен был знать об этом? Заключенные, отправленные в Азкабан пожизненно, умирали, многие достаточно быстро, и все воспринимали это как естественное положение вещей — ведь тех для того и оставили здесь, чтобы они умерли. О состоянии здоровья подобных узников, если это не обговаривалось отдельно, никогда никому не докладывали — сообщали только о факте смерти. Так что, собственно, так удивило Гарри?

Лестрейндж молчал, лежа с закрытыми глазами. Какое-то время в камере стояла тишина, потом Гарри сказал:

— Я распоряжусь, чтобы вас перевели наверх. И пришлю целителя из Мунго.

Узник издал странный звук, который при достаточной фантазии можно было принять за смешок:

— Вы садист, господин Поттер.

— Вам нравится здесь? — Гарри мгновенно разозлился. — Хотите остаться здесь до конца?

— Хочу, — тот даже кивнул.

— Могу я узнать причину такого желания?

— Хочу, чтобы всё это закончилось, — он говорил не очень громко и словно бы осторожно — казалось, он боится издать какой-нибудь звук, который снова спровоцирует приступ кашля.

— Хотите умереть?

— Хочу, — повторил он.

— Не выйдет, — Гарри всё смотрел на его руки — что-то не так было с этими кулаками, только он никак не мог понять, что. — У меня есть много вопросов к вам. Так или иначе, а вам придётся на них ответить.

Тот снова хмыкнул — на сей раз едва слышно — и сказал так же тихо:

— Это вряд ли.

— Есть масса способов…

— Вот и используйте их, — он вновь потянул на себя одеяло — но поскольку кулаки он так и не разжал, вышло неловко. Гарри вдруг потянулся к нему и, коснувшись одной из рук, вздрогнул — у него возникло ощущение, будто он трогает труп. Вскочив, он шагнул к кровати, бесцеремонно схватил узника за руку — и едва сдержал в себе отвращение: то, что он держал в ладонях, не было нормальной рукой, это вообще не было рукой живого человека. Казалось, он держит за руку труп, который, правда, ещё не начал разлагаться. Заключенный, меж тем, никак не отреагировал на его действия, и когда Гарри очень осторожно опустил его руку на место, продолжил неловкие попытки снова накрыться с головой. Гарри затошнило: видеть, как это двигается и даже совершает вполне осмысленные действия, было жутко. То, что в нём сейчас вызывал Лестрейндж, нельзя было назвать жалостью — это была смесь ужаса, омерзения и желания немедленно как-то исправить ситуацию.

— После, — Гарри встал. — Вас переведут наверх и пришлют медика. Через пару дней мы с вами поговорим.

И, не дождавшись ответа и не оборачиваясь, вышел из камеры.