Однажды двадцать лет спустя (джен)

Из Мунго, куда он отправился, как только распорядился перевести старшего Лестрейнджа наверх, Гарри аппарировал домой, но не пошёл ни спать, ни к МакНейру, ни к Малфою. Общаться он сейчас в себе ни сил, ни желания не чувствовал, но и держать в себе всё это тоже не мог — и так и кружил по гостиной, разрываясь между этими двумя «не», когда внезапно едва не врезался в Люциуса Малфоя. Отступив в сторону, он сказал:

— Я прошу прощения, если вопрос неуместен, но всё ли с вами в порядке? Поймите правильно, но сейчас вы представляете для меня определённый интерес…

— Лучше уйдите, — попросил Гарри.

— Почему? — разумеется, вместо того, чтобы выполнить простую и понятную просьбу, поинтересовался Малфой.

— Потому что, если вы не уйдёте, я вам всё расскажу, а потом пожалею и сотру память, — честно признался Гарри. — И, поскольку я буду на вас в тот момент очень зол, могу сделать что-то не так. Я бы не рисковал на вашем месте.

— А я рискну, — мягко улыбнулся Малфой. — Рассказывайте. Если это, конечно, не очень личное, — на всякий случай добавил он.

— Как сказать… Я не знаю, — Гарри взъерошил свои волосы. — Это… странное. Я вообще не понимаю, что это такое. Такого просто не может быть.

— Но оно есть, — глаза Малфоя блестели, и Гарри даже в своём нынешнем лихорадочном состоянии отметил, что Малфой, конечно, никак не мог бы пройти мимо такой увлекательной тайны.

— Ладно, — решил Гарри. — Но я серьёзно предупредил вас про память. Если я пожалею, что рассказал вам, я её сотру. И это даже будет законно.

— Поскольку вы меня предупредили, — кивнул Малфой. — Конечно. Я принимаю ответственность. Говорите.

— Когда-нибудь ваша любовь к тайнам приведёт вас к беде, — нервно пошутил Гарри.

— Так уже, — отмахнулся тот. — Так что произошло?

— Я знаю, что случилось в доме Лонгботтомов, — ответил Гарри. — Знаю — и ни черта не понимаю.

— Расскажите! — жадно попросил Малфой.

— Когда вы сказали про ребёнка, я подумал, что ведь действительно странно, что с Невиллом ничего не случилось, — Гарри заговорил так быстро, что его язык едва поспевал за словами, — и ведь никто никогда даже не задумывался об этом… Я был у Лестрейнджа, я видел его воспоминания. Он спрятал ребёнка — нашёл первым, наложил Силенцио, спеленал и спрятал! И жене солгал.

Он замолчал — главное было сказано, но ещё оставался тот жуткий слепой взгляд, который он встретил в камере, и совершенно мёртвые руки у вполне ещё живого человека, ощущение от которых словно впечаталось в его кожу. Говорить ли об этом, и если говорить — то как, Гарри не знал, но Малфою хватило и сказанного:

— Вон что, — очень медленно проговорил он. — Я не знал. Думаю… Уверен, что никто больше не знал.

— Почему? — Гарри развернулся к нему и подошёл практически вплотную. — Вы можете мне объяснить, почему?

— Вы очень переживаете, — задумчиво проговорил Малфой. — Это действительно выглядит необычно, однако если подумать, то я вижу даже два объяснения: во-первых, тот мальчик, насколько я помню, был единственным ребёнком — первенец, наследник, почти младенец… таких обычно не трогают, а чтобы конкретно Руди убил младенца — ну я вообще не знаю, что должно было произойти. Во-вторых, если предположить, что он действовал не чувственно, не традиционно, а рационально — такое тоже возможно: он мог просто пытаться их всех увести оттуда. Понятно же было, что они ничего не знают, вышли бы только три ненужные смерти да опасность ареста — что, собственно, и случилось в итоге. Он мог понадеяться, что, не найдя универсальное средство воздействия на Лонгботтомов — ребёнка — Беллатрикс откажется от своей затеи, во всяком случае, хотя бы на этот раз. А потом мы бы постарались её переубедить. Но не сработало…

— Опять вы о своих первенцах, — пробормотал Гарри. — Не может это быть серьёзным мотивом! Вот второй — да…

— Почему же не может? — возразил Малфой. — Если что-то не работает в отношении вас, это ведь совершенно не значит, что оно не сработает для другого… разве не так?

— Хотите меня убедить, что во время войны для вас подобные вещи имели значение?! — Гарри чуть ли не закричал от перевозбуждения.

— Во-первых, война к тому моменту уже закончилась, и мы все, говоря откровенно, надеялись, что Лорд умер, — напомнил Малфой. — Во-вторых, когда же и думать о них, как не во время войны? В мирное время подобных ситуаций обычно не возникает. Лестранжи — старинная семья, и они серьёзно относятся к традициям.

— То есть вы сделали бы то же самое?

— Не уверен… не знаю. Возможно. Я не могу представить себя в такой ситуации, — он развёл руками. — Не думаю, что я бы вообще оказался в ней.

— Почему?

— Потому что я не могу представить себе никого, кому я бы так безоговорочно подчинялся — кроме Лорда, конечно, но и его я в подобных обстоятельствах представить себе не могу. Посему — увы, я не знаю, что бы я сделал. Но на Руди это очень похоже. Он всегда пытался защитить её от неё самой, и никогда не мог с нею спорить.

— Лучше не говорите сейчас подобных вещей, — попросил Гарри, и тот кивнул, после чего спросил:

— Тогда позвольте просто поинтересоваться его состоянием? Как он?

Гарри передёрнуло.

— Он…

— Плохо, да? — с усмешкой спросил Малфой.

— Я никогда такого не видел, — признался Гарри. Он чувствовал потребность выговориться, и, в сущности, какую тайну он выдавал? Никакой. — Он… полутруп. Совершенно буквально.

— Понимаю, — Малфой, кажется, ни капли не удивился, хотя и выглядел очень расстроенным.

— Ну, тогда поясните. В камере отвратительно сыро, конечно, но…

— Не помню, говорил ли я вам, — кивнул Малфой, — что убирать дементоров из Азкабана было не лучшей… не самой гуманной идеей.

— Это не вы говорили, — машинально возразил Гарри и, встретив удивлённый взгляд, поправился, — или не только вы. Не важно. Что-то про то, что дементоры забирали «лишнюю» магию.

— Именно так, — кивнул он. — А сейчас делать это некому, а колдовать там по-прежнему нельзя… сила волшебника оказывается запертой в его теле без выхода — и постепенно начинает его разрушать. Чем сильнее волшебник — тем позже это происходит, но тем и серьёзнее разрушения.

— Я видел МакНейра, — возразил Гарри. — Он тоже сказал, что не смог бы сейчас колдовать, но это… совсем другое.

— Уолли не самый сильный волшебник, — улыбнулся Малфой. — На самом деле, как волшебник он достаточно слаб. К тому же, судя по тому, что я вижу, он наверняка продолжал заниматься в Азкабане физическими упражнениями — это тоже, в общем-то, способ отчасти исправить последствия подобной ситуации, хоть и не до конца действенный. Но сочетание прекрасной физической формы с общим невысоким уровнем волшебной силы дало Уоллу неплохой шанс. К тому же, он ведь не потерял никого: те, кто был ему дорог, остались и свободны, и живы… С Руди не так. Он всегда был сильнейшим волшебником. На главные роли не лез, и это не было особо заметно — но сила-то меньше от этого не становится… так что он должен был пострадать достаточно сильно. Что с ним?

— Это поправимо? — меньше всего Гарри хотел описывать то, что увидел.

— Определённо, — не стал настаивать Малфой. — До самой последней минуты — да. Правда, не всё удаётся исправить полностью и до конца, но в целом восстановить можно.

— Хорошо, — Гарри тоже кивнул. Он вдруг почувствовал, что замёрз, подошёл к камину, разжёг его, и молча сел в кресло напротив. Через какое-то время он краем глаза увидел, что Малфой сделал то же — и достаточно долго они так сидели в темноте и в тишине.

— Расскажите мне, как это происходит, — тихо и медленно попросил он наконец.

— Что именно? — тоже вполголоса отозвался Малфой.

— Разрушение.