Однажды двадцать лет спустя (джен)

— Вам лучше спросить это у Уолла, — ответил, подумав, Малфой. — Я-то знаю это только теоретически… но если говорить о теории, то сначала обычно замерзают руки — сперва пальцы, потом кисти и выше… потом они начинают неметь и плохо слушаться. Говорят, что это не больно, ты просто перестаёшь ощущать их как часть своего тела — примерно как когда сильно замёрзнешь. И если дать тебе в этот момент палочку, то колдовать ты не сможешь, а если сможешь, то будет это очень больно и очень слабо. Насколько я помню, на этом этапе можно восстановиться самостоятельно, нужно только перебороть боль и не обращать внимания на то, что сначала ты будешь слабее хаффлпаффского первокурсника. Если же не начать колдовать, то через какое-то время ты начнёшь мёрзнуть уже весь, целиком, потом тело перестанет тебе подчиняться так, как ты привык — говорят, что двигаться можно, но как-то рывками, неровно… Я никогда такого не видел и описать не смогу. А потом начинают постепенно отказывать органы — сперва чувств: зрение, слух, осязание… что было лучше всего развито — то чаще всего и отказывает первым — а потом и внутренние. Умирают обычно или от остановки сердца, или лёгкие перестают работать, или пища не усваивается — кто как. Говорят, впрочем, что на этой стадии боль уходит, и ты уже не чувствуешь ничего.

— А когда она появляется? — спросил Гарри. Малфой рассказывал очень тихо, вполголоса, и Гарри тоже почти шептал почему-то — говорить в полный голос казалось сейчас до неприличия неуместным.

— Кто появляется?

— Боль…

— Боль… говорят, что между началом и концом. Если я правильно понимаю, это происходит примерно тогда, когда холод распространяется на всё тело — сперва начинают болеть руки, потом всё остальное… когда боль проходит, это значит, что конец уже близко.

— Спасибо, — помолчав, кивнул Гарри. — Мне кажется, мы сделали что-то чудовищное…

— Вы? — очень мягко спросил Малфой.

— Мы. Те, кто решил убрать из Азкабана дементоров. Я сам очень хотел этого.

— Вы же не знали, — мягко сказал Малфой. — Вам было всего… сколько тогда? Их убрали практически сразу после войны — значит, лет семнадцать-восемнадцать… Вы хотели как лучше. Не вините себя за это… вините тех, кто не объяснил.

— Мне говорили, — упрямо возразил Гарри. — Я не хотел слушать.

— Значит, так говорили, — покачал тот головой. — Объяснять тоже нужно уметь. Да и не один вы за это ратовали. Я ведь помню.

— Не важно, чего хотели и говорили другие. Это было моё решение, и я добивался, как мог, чтобы оно воплотилось. Но я… Я даже подумать не мог…

— Конечно же, не могли, — Малфой говорил так мягко, что Гарри показалось, что сейчас он сделает что-нибудь странное: например, подойдёт и обнимет его. Он, наконец, оторвал взгляд от огня и глянул на собеседника — тот спокойно и расслаблено сидел в кресле и не делал никаких движений в сторону Гарри. — Не нужно себя винить. Решал это, помнится мне, министр, а Шеклболта никак уж нельзя обвинить в…

— Он не знал! — пылко воскликнул Гарри. — Никто из нас не знал…

— Возможно и так, — кивнул Малфой. — Но, согласитесь, у него возможностей знать было куда больше, нежели, к примеру, у вас.

— Не обвиняйте его, — попросил Гарри, — не надо. Нас таких было много… больше, чем тех, кто был против.

— Это потому, что сейчас в школе давно уже перестали рассказывать подобные вещи, — кивнул Малфой. — Я думаю, потому что они когда-то казались общеизвестными… Но, когда об общеизвестном перестают говорить, оно быстро перестаёт быть таковым. В общем, не надо себя винить. Прошу вас.

Гарри со слабым удивлением понял, что тот действительно просит. Это было достаточно странным для того, чтобы даже в нынешнем состоянии привлечь его внимание:

— Вы просите? Почему?

— Потому что чувство вины — бессмысленное чувство. Оно только лишает сил и порождает слабость и иногда злость. Что сделано — то сделано… Хроновороты, конечно, есть, но даже с ними невозможно изменить то, что произошло лет двадцать тому назад.

— Невозможно, — горько согласился Гарри.

— Прошлое неизменно — в отличие от настоящего.

— Вы всегда во всём видите выход, да? — Гарри попытался улыбнуться.

— К сожалению, нет, — ответил серьёзно тот. — Говоря откровенно, после возрождения Лорда никакого выхода я не видел.

— У меня нет сил сейчас с вами пикироваться, — отозвался Гарри. — Я думаю, как всё это исправить…

— Исправить вряд ли получится… можно просто не допустить этого впредь. Не думаю, что во всей Британии не осталось дементоров.

— Да никто не вернёт их теперь туда! — в отчаянии возразил Гарри. — Я сам бы ещё вчера счёл того, кто предложил бы такое, мерзавцем или безумцем.

— Ну, почему же? — задумчиво проговорил Малфой. — Просто так никто, может, и не вернёт. А если показать им то же, что увидели вы?

— Предлагаете отправить туда Визенгамот в полном составе?

— Им бы пошло на пользу, — пошутил Малфой. — Но это вряд ли получится. Нет, я предлагаю показать им кого-нибудь на суде.

— Вы всё будете теперь сводить к этому, да? — Гарри даже не рассердился — сил не было. — Вам так нужен Лестрейндж? Почему?

— Потому что ему там не место, — Малфой улыбнулся. — Но в данном случае я, честное слово, об этом даже не думал. Просто это самый простой и эффектный способ убедить суд, как мне кажется. Они ведь тоже люди. А выглядеть это должно жутко.

— Не место, — тихо повторил Гарри — Silencio старшего Лестрейнджа всё ещё звучало в его ушах. И он вдруг вскинулся и сказал удивлённо: — Так это же он…

— Что именно он? Или где? О чём вы?

— В ваших воспоминаниях… в тех, что вы отдали мне, — он говорил всё быстрее — части картинки складывались, наконец, воедино, — парень, который то разнимал детей, то ещё что-то делал с ними — это был он! Я его не узнал, потому что никогда не видел в молодости, а он здорово изменился — но это он! Вы… вы и это нарочно сделали? Подарок, значит?

— Ну убейте меня, — тихо сказал Малфой, глядя ему в глаза без улыбки. — Вы, помнится, говорили про дружбу — так вот, дружить мы не дружим, но взамен у нас есть вот это.

— И что — «это»? — Гарри разом перестал злиться.

— Я никогда не задумывался о том, как это называется… клановость? Видите ли… это свои. Руди — свой. А своих всегда нужно вытаскивать и защищать.

— Любыми средствами?

— Любыми.

— Даже рассказывая мне… то, что вы про себя рассказали?

— Средство не важно — важен результат, — он улыбнулся. — Тем более, что ничего такого я вам не рассказал. Ну, что вы узнали? Что у меня был долг жизни перед магглом, возникший по глупости и по пьяни. Что потом этот долг перешёл на его дочь, и что я его искупил, обменяв свою жизнь на жизнь её подруги. Что в этом такого особенного?

— Для нормального человека — может, и ничего.

Малфой ответил молчанием, и Гарри, сообразив, как это прозвучало, смутился:

— Ох, простите, — он хотел извиниться, но увидел, что собеседник почти смеётся.

— Это было честно, — Малфой махнул рукой. — Всё это не важно на самом деле. Я хочу вытащить оттуда Родольфуса.

— А Рабастана?

— Его тоже… но, если выбирать — то Родольфуса больше. Вы же двоих не отпустите?

— Не знаю, — устало сказал Гарри. — Ничего я сейчас не знаю… пожалуйста, можно вас попросить?

— Конечно.

— Пожалуйста, — повторил он, — сделайте паузу в этих своих попытках. Хотя бы дня на два. Иначе я вас убью — а потом пожалею об этом, но ничего уже нельзя будет сделать.

Малфой рассмеялся.

— Это, кстати, был бы вполне приемлемый выход.

— В каком смысле?

— В смысле долга. Жизнь за жизнь… долг ведь можно вернуть и так. Я отец Драко, родство очень близкое и прямое — должно получиться.

Гарри внимательно смотрел на него, со смесью отчаяния и веселья понимая, что тот говорит не просто всерьёз — он действительно полагает такой вариант «вполне приемлемым выходом».

— Вы похожи на нормального человека ровно так же, как я — на мантикору, — сказал, наконец, он — и они оба расхохотались.

Отсмеявшись, Гарри почувствовал ужасную усталость.

— Спасибо вам, — искренне сказал он, протягивая Малфою руку — тот с некоторым удивлением пожал её, и это рукопожатие оказалось на удивление сильным, а рука — сухой, твёрдой и тёплой. — Вы мне, правда, сегодня помогли, и я…

— Не говорите того, чем я потом непременно воспользуюсь, — с улыбкой оборвал его Малфой.

— Я иду спать! — Гарри театральным жестом выдернул свою руку. — Вам даже и захочешь сказать что-нибудь хорошее — так вы сами же и не дадите!

— Не дам, — согласился он. — Доброй ночи, мистер Поттер.