Однажды двадцать лет спустя (джен)

Гарри же чувствовал себя ещё хуже. Они сотни раз ссорились прежде, но это всегда были другие ссоры, во время которых ни у кого из них ни разу не возникало ощущения, что происходящее может иметь хоть какое-нибудь влияние на то настоящее, что их связывало. Сейчас же было иначе… Хуже всего было то, что Гарри прекрасно понимал Джинни и сам себя ненавидел за то, что собственными руками собирается предпринять попытку выпустить из тюрьмы человека, который когда-то отнял жизнь у одного из самых весёлых и жизнелюбивых людей, которых Гарри когда-либо встречал, и за то, что собирался сделать то же самое с теми, кто отнял у Невилла родителей… хотя с этой историей ему ещё предстояло разобраться. Да, все сидящие в Азкабане, были настоящими, состоявшимися мерзавцами — это ведь не маггловская тюрьма, туда не попадают за мелкие… да и за не мелкие кражи, всех проверяли веритасерумом, легилименцией или чем-то подобным, что практически исключало ошибки — Гарри ни секунды не верил ни в какие ошибки.

Но всё это перечёркивалось тем, что они — те, кто должен был воплощать собой закон и справедливость — сделали с ними. Гарри до сих пор чувствовал прикосновение холодной сухой кожи, под которой жизни было не больше, чем под кожей перчатки, помнил больше похожие на птичьи лапы, чем на кулаки — вот что было с ними не так! — руки, помнил пустой, подёрнутый перламутровый дымкой взгляд, который при одном воспоминании о себе навевал какую-то первобытную жуть. Гарри знал только один способ исправить то, что они сотворили: они все должны были заплатить их свободой и пониманием того, что то ли из-за слепого желания мести, то ли просто из-за нежелания разобраться с происходящим, они позволили случиться настоящему злу, которое было в сто раз хуже именно потому, что творилось во имя высшей справедливости и добра.

Но и жену свою он тоже понимал… А ещё понимал, что будут чувствовать Молли и Артур, что почувствует Невилл, что почувствуют все те, кто потерял родных и близких в этой войне. И как примирить эти две стороны, он не знал. Ни о чём другом он думать сейчас толком не мог и сколько не пытался взять себя в руки — это не получалось. В конце концов он просто ушёл с работы и отправился искать Гермиону.

Та нашлась на своём месте в министерстве и, видимо, заметила по Гарри, что с ним что-то не так, потому что без всяких вопросов пошла с ним. Он вывел её из министерства и попросил:

— Пойдём куда-нибудь. Просто пройдёмся.

И они шли… Прошёл, наверное, час, в течении которого они просто гуляли по улицам сперва волшебного, а потом и маггловского Лондона, когда Гарри, наконец, достаточно успокоился и устал, чтобы заговорить:

— На самом деле, не нужно было никуда уходить. Мне надо было сначала показать тебе кое-что.

— Ты расскажи, — предложила она, — а я представлю.

— Это нужно видеть… Я не смогу так рассказать. Хотя… можно… вот, — он увидел вдалеке вывеску какой-то гостиницы и потащил её туда. — Я тебе так покажу. Ты же владеешь Легилименцией? Хоть немного?

— Гарри! — она попыталась вырваться, но не сумела. — Я не буду влезать к тебе в голову!

— Так будет проще, — настойчиво сказал он. — И точно понятнее. И быстрее. И легче. Мне правда легче показать это, чем рассказывать. Пожалуйста, — он резко остановился — она налетела на него и чуть не сбила с ног. — Я прошу тебя. Пожалуйста, Гермиона.

— Ладно, — посмотрев на него, кивнула она. — Но я никогда этого толком не делала…

— Ерунда. У тебя всё получится. Я же не буду закрываться, даже наоборот… Это просто, увидишь.

Простым это не оказалось, но в конце концов у неё получилось, и он вновь пережил всё это вместе с ней — своё вторжение в чужую память, короткий разговор в камере, пустые глаза, мёртвые руки — и когда она закончила заклинание, какое-то время они оба сидели молча на краю гостиничной кровати, застеленной стёганным бежевым одеялом.

— Какой ужас! — наконец, проговорила она.

— Н-да, — отозвался он и устало опрокинулся на спину.

— Что с ним случилось?

— С ним? — удивлённо переспросил Гарри. — Ты же… Ты же не знаешь ничего, — он сел, глядя на неё во все глаза. — Я как-то забыл… так странно, — он улыбнулся. — Ты — и вдруг чего-то не знаешь.

— Очень смешно, — фыркнула она. — Так ты мне расскажешь или будешь и дальше наслаждаться моментом?

— Вообще, надо бы, — признал он, — но времени нет… когда мы ещё с тобой так поговорим. Просто это так странно — я знаю что-то… непрактическое, чего не знаешь ты.

— Всё когда-нибудь бывает впервые, — засмеялась она. — Сейчас мы это исправим. Давай, рассказывай.

Он рассказал. Она слушала молча, очень внимательно — у Гарри даже возникло ощущение, что она жалеет, что не взяла с собой ничего, чтобы за ним записывать — и когда он закончил, сказала:

— Я одного понять не могу: почему же тогда Визенгамот допустил такое? Ладно мы — мы ничего такого не знали. Но их же там пятьдесят человек! Лучших, опытнейших волшебников!

— Я смотрел результаты голосования, — сказал он. — Тридцать четыре против шестнадцати. Некоторые всё-таки пытались.

— Но эти тридцать четыре, Гарри! Я могу поверить, что один тоже не знал… ну, двое, пусть даже пятеро — но тридцать четыре!

— Вот и я думаю, — вздохнул он. — Тебе тоже кажется, что это не может быть случайностью?

— Мне не кажется, — покачала она головой. — Я почти уверена. Они знали, что делают, Гарри.

— И чем тогда они лучше Волдеморта?

— Гарри…

— Ты не видела, как это вживую… Ты понимаешь, он… это живой труп. Буквально. Гермиона, это очень жутко — и это ведь длится годами! Эти люди умирают годами, ты понимаешь?

— Я понимаю, — она успокаивающе взяла его за руку.

— Это в тысячу раз хуже, чем умереть!

— Да, — сказала она задумчиво. — Это хуже. И что ты намерен теперь с этим делать?

— Я… — он запнулся.

— Ты уже решил всё, — спокойно сказала она, констатируя, а не спрашивая.

— Откуда ты знаешь? — он даже сумел улыбнуться.

— Я тебя знаю больше четверти века, Гарри Поттер, — тоже улыбнулась она. — Давай, говори, что ты задумал. Или хочешь, — задумчиво продолжала она, — я угадаю?

— Попробуй, — кивнул он.

— Ты… судя по тому, что с тобою творится, ты задумал что-то… такое. Большое. И неприятное. Ты хочешь их всех отпустить?

— Я… да. Нет. Не знаю. Я хочу пересмотреть все дела.

— Я знаю процедуру, Гарри. Я не о том, что получится. Я о том, что ты хочешь.

— Откуда ты знаешь? — шёпотом спросил он.

— Оттуда, — она подсела к нему и обняла за плечи. — Потому что ты — это ты.

— И что ты мне скажешь на это? — печально спросил он, обернувшись и смотря ей в глаза.

— Что это будет очень непросто, — она улыбнулась. — Но ты всегда умел добиваться своего.

— Я не о том, — начал он, но она не дала договорить:

— А я — об этом, — она чмокнула его в лоб и пообещала, — я тебе помогу. Я, правда, мало что в этой области права понимаю, но это пока.

— Ты, — он обнял её, усадил к себе на колени и зарылся лицом в её волосы. — Ты самый прекрасный человек на свете, Гермиона. Правда.

— Я полагаю, ты немного преувеличиваешь, — засмеялась она, — но мне всё равно приятно.

— Ты тоже думаешь, что так будет правильно?

— Да, — не колеблясь, отвечала она. — Хотя я уверена, что ещё сто раз передумаю. А теперь отпусти меня, Гарри Поттер, и ответь на вопрос.

Она вновь села рядом и спросила:

— Ты говорил с Джинни?

— Угу, — он помрачнел и опустил голову.

— Она тоже поймёт, — твёрдо сказала Гермиона. — Вот увидишь. Просто ей это сложнее, чем мне и тебе.

— Я тоже любил Фреда!

— Я знаю, Гарри. И я его любила. Но это не то же самое.

— Я не представляю, как сказать об этом Молли, — тихо признался он. — Она… она не простит мне. Я сам бы не простил, наверное, на её месте.

— Не говори ей пока, — попросила она. — Я подумаю, как можно это сделать. Может быть…

— Я уже сказал Джинни. Она ей расскажет. И вообще… я не хочу врать. И не буду.

— Это не ложь, Гарри, — к огромному его удивлению сказала она. — Я говорю о том, как именно ей рассказать об этом. Подожди день или два. И давай я поговорю с Джинни?

— Мы поссорились, — не ответив, сказал он.

— Я понимаю…

— Нет, — возразил он, — тут другое… мы… совсем поссорились. По-настоящему. То есть, это была даже не ссора… мы даже не поругались. Просто… она сказала, что не знает, сможет ли…

— Конечно, она так сказала, — облегчённо вздохнув, кивнула Гермиона. — А что ещё она должна была тебе сказать? Гарри, ну дай ты ей время! Она тоже поймёт…

— Она сказала, что понимает. И всё равно…

— Боже мой, — она даже руками всплеснула, — Гарри, ну ты иногда ведёшь себя как ребёнок!

— Почему это? — удивился он.

— Потому что не все и не всё… и не всегда могут воспринять сразу! К некоторым вещам приходится привыкать, и это вовсе не значит, что они невозможны! Подожди ты хотя бы до вечера — я уверена, что Джинни сейчас сама очень жалеет, что…

— Она плакала. А я ушёл. Она так плакала, а я взял и ушёл, — он стиснул кулаки. — Но я не мог… я так… испугался…

— Конечно, ты испугался. Испугался её потерять, — кивнула она. — Я понимаю… она тоже поймёт. Ты бы вспоминал иногда, что люди вокруг не совсем идентичны тебе — было бы проще жить, — она притянула его к себе и поцеловала в макушку. — А теперь прекращай страдать и пойдём — работы впереди непочатый край, и нечего здесь рассиживаться, она сама не сделается. Ты представляешь, сколько там сейчас узников? Сколько нужно написать заключений, сколько дел пересмотреть, сколько…

— Представляю, — Гарри поверил про Джинни, и на душе у него стало так легко, что всё остальное казалось теперь мелочью, о которой даже всерьёз рассуждать не стоит. — А ещё я представляю, что нужно будет выработать критерии пересмотра, решить, кого и на каких условиях мы хотим выпустить, разработать систему ограничений… и на всё про всё у нас максимум месяц, потому что летом никто не соберётся, и придётся ждать до осени, а я не хочу.

— До осени он может и не дожить, — кивнула она. — Хотя мы же не знаем, как долго он находится в таком состоянии…

— Я узнаю. Это несложно.

— Вот и иди узнавай, — она встала и потянула его за руку — и он подчинился.