Однажды двадцать лет спустя (джен)

Следующей была камера Яксли.

Разговора не вышло. Вернее, вышел, но слишком уж предсказуемо: Яксли откровенно пытался угадать, что от него хочет услышать Гарри, и завёл скучную песню о том, как он ошибался, как раскаивается, как понял и осознал, и готов искупить, как сожалеет обо всех своих ошибках, как он боялся за свою жизнь, как был чудовищен Лорд… да простит его господин аврор — лорд Волдеморт, конечно! — как он ведь не выдал же ему их убежище, потому что на самом деле он всегда понимал, какое несчастье тот представляет для всей Британии (проверить про убежище было уже невозможно, и они оба понимали это), как он даже в битве очень старался никого не убить — вон, например, профессор Хогвартса Флитвик, ведь он же не убил его, хотя был момент, был, но он, Яксли, и в мыслях не имел убивать такого уважаемого профессора… то есть, он вообще не имел в мыслях никого убивать, а уж тем более столь уважаемого… Гарри слушал его со смесью тоски и брезгливости, вставлял нужные фразы в нужных местах — но больше смотрел, чем слушал. И то, что он видел, ему очень не нравилось. Выглядел Яксли плохо: на лицо почти так же, как Эйвери, но руки у него сохранились получше, и общая его подобострастность никак не скрывала его глубокую уверенность в том, что он вот-вот переиграет этого глупого аврора, явившегося, наконец, дать ему шанс. В конце концов Гарри оборвал разговор, пообещал и его перевести наверх и прислать целителя, и ушёл, пожалуй, ещё в более разобранном состоянии, нежели приходил — из-за чёткого ощущения, что отпускать этого человека нельзя, потому что ни секунды он ни о чём не жалеет, и окажись на свободе — начнёт пробиваться наверх, и ведь пробьётся, если проживёт достаточно долго… Гарри видел уже таких, потихоньку, по одному-два появляющихся то в одном, то в другом отделе министерства: команда, собранная Шеклболтом, начинала потихонечку разбавляться другими людьми, и среди них попадались не самые приятные личности.

Однако, если выпускать — то выпускать всех… Он ведь решил именно так, разве нет? Иначе теперь будет неправильно…

Он глубоко вздохнул и потёр уставшее лицо руками. Продолжать не хотелось, но надо было закончить хотя бы с бывшими Упивающимися — и хорошо бы за один раз. Потом уже можно будет беседовать с теми, кто его действительно заинтересует, но раз уж он здесь…

«Как странно вышло, — подумал вдруг он, — а ведь, кажется, выпади тогда какое-нибудь другое имя вместо МакНейра, я бы был уже мёртв…» Раздумывая над этим, он прошёл пару дверей, остановился перед третьей, решив пока что не возвращаться — и, отперев её, распахнул, не посмотрев на табличку и не зная, кого встретит внутри.

И напрасно, потому что тот, кто там был, молча бросился на него и с такой силой вцепился в шею, что Гарри в первый момент едва не задохнулся. Дальше, разумеется, было просто: вывернуться, оторвать руки… и только потом он вспомнил о палочке и, наконец, рассмотрел нападавшего.

Вернее, нападавшую — это оказалась женщина. Алекто Кэрроу. Потирая шею, Гарри подошёл к ней, лежащей теперь на полу и, заглянув в глаза, увидел в них чистейшее безумие. Обездвиженная, Алекто скалила свои мелкие, как у какого-то зверька, зубы и глухо рычала. Как ни странно, в остальном она выглядела довольно неплохо: то ли была не слишком сильной волшебницей, то ли безумие защитило её тело от разрушения, взяв на себя всю неиспользуемую магию. Разбираться Гарри совсем не хотел — он просто ушёл, только от самой двери освободив её от заклятья и услышав, как она со своей стороны бросилась на дверь с глухим стуком.

Гарри немного постоял за дверью, растирая шею и думая о том, что если выпустить сейчас эту женщину, то придётся, видимо, навсегда запереть её в Мунго. Никакой жалости он не чувствовал — омерзение было, досада была, но стоило ему вспомнить рассказы жены о том, что когда-то давно творила эта женщина в школе с детьми, как он поймал себя на мысли о том, что возмездие, по всей видимости, всё-таки существует.

На соседней камере была табличка с именем её брата, но на данный момент с Гарри было довольно Кэрроу, и он решил разбавить их кем-нибудь, поэтому перешёл коридор по диагонали и посмотрел, что написано на очередной двери.

«Рабастан Лестрейндж».

— Ладно,— с нервным смешком согласился Гарри, — значит, пройдёмся сначала по сумасшедшим, — и начал как можно тише отпирать дверь.

На сей раз, впрочем, на него никто не кидался — узник спал. Лежал он отвернувшись к стене, и поэтому ничего кроме длинных седых волос и одеяла Гарри в первый момент не увидел. Он вошёл, закрыл за собой дверь, сотворил себе стул и сел на некотором расстоянии от кровати, поставил лампу между ней и собой, и только после этого громко позвал:

— Мистер Лестрейндж!

Тот вздрогнул и быстро приподнялся на локте — Гарри обрадовала скорость его реакции, поскольку она как минимум свидетельствовала о том, что физическое состояние узника допускает подобные быстрые движения.

— Я Гарри Поттер. У меня к вам есть разговор. Пожалуйста, повернитесь ко мне лицом.

Тот подчинился — Гарри на всякий случай не убирал далеко палочку, вполне допуская, что тот сейчас кинется на него. Однако ничего такого не произошло: узник просто обернулся, потом развернулся на кровати, потом сел и слегка склонил голову, внимательно изучая Гарри вполне здоровыми на вид глазами. Рук его Гарри не видел — они остались под одеялом — но лицо младшего Лестрейнджа выглядело вполне прилично: конечно, оно было худым и, насколько Гарри мог разглядеть в неярком жёлтом свете лампы, нездорово бледным, но взгляд был вполне осмыслен, а длинные, поредевшие с боков надо лбом, волосы и борода — довольно ухожены, насколько это было возможно в таких условиях.

— Чему обязан? — неожиданно вежливо спросил узник.

— У меня есть к вам вопросы, — сказал Гарри. Какое-то время они разглядывали друг друга, потом заключённый кивнул и сказал, на удивление любезно улыбнувшись:

— Счастлив буду ответить.

Пока что его облик и речь ничуть не напоминали безумца, но Гарри уже доводилось встречать такие формы умопомешательства, при которых переход от относительно нормального состояния к своей противоположности осуществлялся мгновенно. Вообще-то, как раз с Рабастаном Гарри беседовать особенно не планировал: тот казался почти безумным уже двадцать лет назад, на суде, и за прошедшее время должен был совсем лишиться рассудка.

— Вы знаете, где находитесь? — подумав, всё-таки спросил Гарри и услышал в ответ смешок:

— Рискну предположить, что это Азкабан. Я угадал?

— Верно, — Гарри кивнул.

— Гадаете, не сумасшедший ли я? — спросил узник, опять усмехнувшись.

— Была такая мысль, — согласился Гарри.

— Я бы тоже очень хотел это знать, — Лестрейндж улыбнулся, на миг показав почерневшие, совершенно разрушившиеся зубы. — Мне кажется, что я вполне нормален. Но, с другой стороны, говорят, что это один из признаков сумасшествия, верно?

— Говорят, — согласился Гарри опять.

— Так о чём вы хотели поговорить? Господин… Поттер. Гарри Поттер, — он выговорил его имя так, словно бы называл какое-то неизвестное и, по всей видимости, опасное растение. — А вы уже совсем взрослый… сколько лет прошло?

— Двадцать.

— Двадцать, — задумчиво повторил Рабастан. — Надо же… как быстро время летит… а что мой брат? Жив?

— Жив, — разговор Гарри не нравился, хотя он не смог бы объяснить, почему.

— Хорошо, — он буквально просиял, и лицо его стало совершенно счастливым. — Так зачем вы пришли?

— Мы готовим пересмотр некоторых дел, — снова подумав, сказал Гарри — просто чтобы увидеть его реакцию. Она оказалась достаточно неожиданной:

— Отпустите его? — то ли спросил, то ли попросил Лестрейндж.

— Кого?

— Руди, — он опять склонил голову, разглядывая Гарри очень внимательно. — А?

— Почему его, а не вас?

— Нет, — он засмеялся. — Меня нельзя. Одного — точно нельзя. Лучше отпустите его. Белла же умерла.

— Беллатрикс? Ваша невестка?

— Да, она. Белла Блэк. Ведь она умерла?

— Умерла, — Гарри кивнул.

— Хорошо, — он опять улыбнулся. — Она была дьяволом. И поймала Руди.

— Поймала?

— Да, — он хихикнул. — Поймала. Красивая девочка… умная… сильная… и Руди попался.

В его манере разговора определённо было что-то неестественное и ненормальное, но всё же он говорил, и говорил — во всяком случае, пока — вполне связно.

— Вы не любили её?

— Беллу?

— Да. Беллатрикс.

— Её нельзя было любить, — он покачал головой. — Руди это тоже понимал. Но было поздно.

— Потому что она его поймала?

— Вам кажется всё-таки, что я сумасшедший, — сказал он, откидывая одеяло и поднимая правую руку. Она была худой, какой-то тёмной, но довольно подвижной, и выглядела хотя и больной, но определённо живой. — Подойдите сюда, — сказал Рабастан, поманив его пальцем с обломанным ногтем. — Не бойтесь. Я вас не трону.

— Я не боюсь, — Гарри улыбнулся, вставая и медленно подходя к нему. Тот потянулся и взял его за руку — ладонь узника была ледяной, но всё же не производила впечатления мёртвой. — Позвольте немного подержать вас так, — попросил младший Лестрейндж, заворожённо глядя на его руку. — Я… сколько вы сказали? Двадцать лет не касался чего-то живого. Я не причиню вам зла. Вы пока спрашивайте. Вы садитесь, — он отодвинулся как можно дальше к стене, освобождая Гарри место у себя на кровати. Тот сел, чувствуя себя одновременно неловко и настороженно.

— Кто из вас с братом первым пришёл к… — Гарри запнулся и в последний момент решил, что не стоит сейчас называть это имя, — лорду?

— А что, его до сих пор не называют? — удивлённо спросил узник — он держал руку Гарри обеими ладонями и тихонько баюкал её в них — это было так странно и жутко, что Гарри никак не мог до конца от этого абстрагироваться. — Вол-де-Морт, — медленно, по слогам выговорил Рабастан. — Он ведь тоже умер?

— Тоже, — подтвердил Гарри.

— Вы убили его. Я помню.

— Я, — Гарри кивнул.

— Вы молодец, — Рабастан улыбнулся и вдруг коснулся ладонью его щеки. Гарри едва не отшатнулся от неожиданности, отвращения и внезапно пронзившей его жалости. Лестрейндж чем-то напомнил ему бездомную ластящуюся собаку, страшную, старую и шелудивую, которую все гонят, и которая готова бежать на любой ласковый взгляд. От того человека, которым Гарри его помнил, в Рабастане не осталось ничего — а впрочем, Гарри видел его всегда только мельком, кажется, в битве и ещё в воспоминаниях на суде — и, по сути, совершенно его не знал. Но на грозного Упивающегося этот человек сейчас похож совсем не был. — Спасибо, — почти прошептал Рабастан, опуская руку. — Что вы спросили? Кто первым пришёл?

— Да.

— Я, — по его губам скользнула грустная улыбка. — Я был тогда ещё школьником… совсем глупым и совсем сумасшедшим. Вот тогда я правда был сумасшедшим… а теперь нет. Больше нет. Знаете, это странно… но, наверное, это даже хорошо, что я попал в Азкабан. Но вам ведь это не интересно… я вам ответил?

— Да, — Гарри с трудом заставлял себя смотреть на него. Последнее, что он предполагал почувствовать к этому человеку — жалость — захватывала его с каждой секундой всё больше, и ему это было очень неприятно.

— Спросите ещё, — попросил тот. — Я давно… очень давно ни с кем, кроме себя, не разговаривал. А это совсем другое… спросите?

— Спрошу, — Гарри сглотнул. — Почему вы к нему пришли?

— Потому что был су-ма-сшед-шим, — повторил он нараспев. — Мне нравилось драться. И нравилось всех пугать. Я тогда казался себе таким сильным… Таким живым и сильным… А знаете, что самое скверное я сделал в жизни?

— Что?

— Это я подал Вол-де-Мор-ту идею их поженить, — он смотрел грустно, и взгляд его был совершенно ясным. — Мне казалось, что это будет забавно… Руди и так бегал за ней как собачка… Мне даже было обидно… Я привык, что он бегает за мной. С детства…

Он замолчал и опустил голову. Гарри остро захотелось его утешить, но он только спросил:

— Вы ревновали?

— Да, — он кивнул и когда поднял голову, Гарри увидел, что по его щекам текут слёзы. — Отпустите его, пожалуйста, — жалобно попросил Рабастан, сжимая его руку в своих.

— Это не я решаю, — мягко ответил Гарри. — А что же вы сами? Вы разве не хотите на волю?

— Я? — он очень удивился. — Но вы же не можете отпустить нас двоих… кто-то же должен остаться здесь! Лучше пусть я останусь… мне здесь совсем даже не плохо, — он улыбнулся. — Здесь спокойно. И тихо. Темно только, и гулять негде. Но это не важно. Отпустите его!

— Я… пока что я просто переведу вас обоих наверх. Там суше, и светлее… и ещё я пришлю к вам целителя, пожалуйста, позвольте ему вам помочь!

— А Руди?

— И его тоже. Его тоже переведут, и целитель к нему придёт.

— Спасибо, — Рабастан улыбнулся и неожиданно обнял его — Гарри так растерялся, что замер, и только когда тот положил голову ему на плечо, опомнился и тоже приобнял его в ответ и даже погладил его по волосам — они оказались влажными на ощупь и очень мягкими. — Вы извините, — сказал узник, отпуская его и заглядывая ему в глаза, — я просто так давно не касался чего-то живого…

— Я понимаю, — мягко ответил Гарри и встал. — Я ещё зайду к вам, когда вы уже будете наверху. А сейчас — доброй ночи.

— Доброй ночи, — повторил Рабастан, улыбаясь ему и прижимая к щекам свои ладони, ещё хранившие тепло его рук.