Однажды двадцать лет спустя (джен)

Выйдя из камеры, Гарри сел на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к двери и закрыл глаза. Его немного трясло, и он обхватил плечи руками, успокаиваясь и согреваясь одновременно. Увиденное только что было куда более страшным и странным, чем накинувшаяся на него Кэрроу или даже старший Лестрейндж. Он словно пообщался с ребёнком, спрятанным в тело старика, и этот ребёнок — светлый, добрый и грустный — был единственным, что осталось от личности одного из самых известных сторонников Волдеморта. Уверенность в необходимости пересмотра всех дел, поколебленная разговором с Малфоем и посещением камеры Яксли и Кэрроу, вернулась — но впереди было ещё четыре визита.

Гарри задумался, кого готов видеть сейчас, и решил, что оставит Кэрроу и Руквуда напоследок, а пока что поговорит с Роули или Селвином. Второй был интереснее — Гарри помнил упомянутую МакНейром жену, по слухам, убитую им, и дочь, с которой было «что-то не так» — на нём Поттер и остановил свой выбор.

Опять отпираемая дверь, спящий узник, сотворённый стул и лампа, стоящая между ним и кроватью, опять привычное:

— Мистер Селвин! Я Гарри Поттер, у меня есть к вам разговор.

Тот проснулся сразу, но обернулся небыстро, а когда это всё же случилось, Гарри увидел глубокого старика — со сморщенным бледным лицом и красными слезящимися глазами под набрякшими веками, который подслеповато щурился на свет и вытирал слёзы дрожащей, скрюченной в птичью лапку рукой.

— А-а, — протянул он. — Пришли-таки.

Приветствие было странным, но Гарри кивнул и спросил:

— Вы меня ждали?

— Все всегда приходят, — сказал старик — речь звучала невнятно, вероятно, из-за проблем с зубами, но держался он прямо и казался необъяснимо довольным. — Как ваше имя, вы сказали?

— Я Гарри Поттер.

— О, мистер Поттер, — он сделал похожее на поклон движение. — Я бы вам поклонился, да мне это непросто… здесь слишком скверный климат, знаете ли.

— Это тюрьма, а не курорт, — сухо заметил Гарри. — Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

— Вопросы, — кивнул тот. — Ну конечно. Конечно, у вас есть вопросы. Спрашивайте, молодой человек. Я постараюсь быть вам полезным.

— Вы были когда-либо женаты?

— Я? Женат? — он растерянно поморгал. — Но при чём здесь… какое это имеет отношение к делу?

— Ответьте на вопрос, мистер Селвин. Вы были женаты? Когда-нибудь?

— Это не важно, — он сердито нахмурился. — Всё это не имеет отношения к делу, молодой человек. Вы ведь не за этим пришли!

— У вас есть дети?

— Это вас не касается! — крикнул он и тут же закашлялся надрывно и сухо. — Вы задаёте неправильные вопросы, молодой человек. Там мы с вами ни о чём не договоримся!

— Нам не о чем договариваться, — возразил Гарри. — Вам просто нужно ответить на несколько вопросов, мистер Селвин. Для начала я хочу выяснить ваше семейное положение. Я услышу ответ?

— Я вдовец, — сердито ответил он. — И мне ничего неизвестно ни о каких моих детях.

— Неизвестно — о том, что с ними сейчас, или о том, есть ли вообще они? — безжалостно уточнил Гарри.

Лицо старика дёрнулось, словно он хотел плюнуть в Гарри, но он сдержался и выдавил:

— Ничего не знаю о них. И знать не хочу.

— Ваша дочь родилась сквибом?

Это было просто предположение: Гарри так и не нашёл никакой информации о семейном положении Селвина — но по его реакции Гарри понял, что угадал. Ему стало очень противно, но внешне он оставался спокойным, разглядывая сидящего перед ним узника и гадая, что должно твориться в душе человека, выбросившего из своей жизни единственное, судя по всему, дитя, и не пожалевшего об этом даже после двадцати лет одиночного заключения.

— Почему вы пришли к Волдеморту? — наконец спросил Гарри. Ответ он получил вполне ожидаемый: что-то о том, что их семья — одна из самых старинных в Британии, что лично он, Ангвис Селвин, должен был позаботиться о продолжении своего рода и просто не мог позволить себе погибнуть, и потому, когда «этот волшебник» — Селвин называл Волдеморта исключительно так — нашёл его, ему пришлось сделать вид, что он разделяет его идеи… он ведь был уже немолодым человеком и испугался… но, даже будучи вынужденным к нему присоединиться, он очень старался никому не причинять вреда — мистер Поттер ведь должен помнить, что он не позволил поймать его вместе с друзьями в доме мистера Лавгуда, разве нет? Мистер Поттер же понимает, что это не было случайностью — просто он, Селвин, очень плохо его ловил, ведь иначе…

Гарри всё же дослушал его, сухо сообщил, что пока что его переведут в верхние камеры и покажут целителю, и ушёл. Выйдя в коридор, он умылся, брызнув из палочки водой себе в лицо, думая о том, что сейчас очень склонен прислушаться к аргументам Малфоя, и чувствуя из-за этого к самому себе острую неприязнь. В наказание за такие мысли он решил немедленно посетить Амикуса Кэрроу.

Визит к брату удался немногим больше, чем к сестре. Кэрроу, правда, оказался куда более вменяем, однако в целом впечатление производил отвратительное: несмотря на то, что физически он выглядел достаточно сносно, он был на удивление грязен, борода и волосы спутались и повисли клочьями, одежда тоже была вся сальной, к тому же от него отвратительно пахло. Только увидев его, Гарри задумался, почему от других узников он не чувствовал неприятного запаха, и почему их одежда вовсе не обратила на себя его внимания — наверняка она была не в лучшем состоянии, однако оказалась столь незаметна, что сейчас Гарри даже вспомнить её не мог. От Кэрроу же не просто пахло — от него воняло смесью немытого тела, разложения и, кажется, экскрементов. Гарри замутило — он махнул палочкой, сдувая эту дрянь в сторону, и всё-таки попытался поговорить с заключённым. Получилось не очень: тот только жаловался, хныкал, что ничего такого не сделал, что просто работал в школе и пытался приучить детей к дисциплине, а если что сделал не так — так это всё Алекто, сестра, её же порою заносит… и вообще он всегда просто следовал за ней, слушался, и, наверное, зря, ведь если бы не она, он ни за что не сидел бы сейчас здесь, он мог бы стать отличным учителем. И к Волдеморту их привела Алекто, а он просто боялся — как можно было даже помыслить о том, чтобы ослушаться такого волшебника?! Он ведь маленький слабый человек, и волшебник он совсем слабый — вот это было очень похоже на правду, слишком уж мало разрушений видел Гарри на его теле — он просто очень боялся, разве можно за это так строго наказывать? В конце концов, Гарри ушёл, пообещав и его перевести наверх и прислать целителя — хотя вместо последнего Гарри предпочёл бы просто как следует отмыть заключённого.

Теперь осталось всего двое. Их камеры были рядом, и Гарри, подумав, решил всё-таки оставить Руквуда напоследок.

Как ни странно, Роули он узнал сразу — то ли из-за светлых волос, которые тот теперь заплетал в косу, то ли из-за характерного овала лица, то ли из-за его выражения, отстранённого и жестокого одновременно. Разговаривать он отказался, грязно обругав Гарри и заявив, что если только сможет выйти отсюда, то ни ему, ни его друзьям и родным не жить. Ему Гарри даже обещать ничего не стал — хотя и собирался его тоже отправить наверх — и просто ушёл из камеры. Угрозы, с одной стороны, выглядели смешно, а с другой, Роули вовсе не производил впечатления сумасшедшего, не отвечающего толком за свои действия и слова — напротив, он казался вполне вменяемым и очень, очень озлобленным и вполне мог попытаться, оказавшись на свободе, свои угрозы исполнить. Сам Гарри его, разумеется, не боялся, но не думать о детях — своих и друзей — не мог.

Теперь откладывать визит к Руквуду было уже невозможно. Стоя перед дверью его камеры, Гарри подумал, что, возможно, с него следовало начать этот странный обход — хотя бы потому, что после этого все остальные показались бы куда более симпатичными. Но что было сделано — то сделано, и он вошёл.

Потом он вспоминал эту встречу как одну из самых неприятных в своей жизни. Выглядел Руквуд скверно — наверное, так же плохо, как и старший Лестрейндж. Впрочем, зрение он сохранил, а вот его кожа была вся покрыта глубокими язвами, под которыми совсем не были видны старые оспины, бывшие когда-то его характерной приметой. Его тело тоже отвратительно пахло, но это был запах болезни и умирающей плоти, а не запущенности и грязи, и, очевидно, поэтому показался Гарри не таким отвратительным, как тот, который источал Амикус Кэрроу. Разговор вышел скверный: Руквуд был по-своему честен, но сама честность его была отвратительной: он сказал, что жалеет только о том, что они проиграли, и что случись ему повторить это всё — он повторил бы, но только, как он надеется, более удачно, например, просто отыскав Гарри Поттера и уничтожив его самостоятельно ещё до возрождения Волдеморта. Такая своеобразная преданность должна бы была вызвать у Гарри определённое уважение — однако не вызвала. И хотя, уходя, он, как и всем, пообещал Руквуду перевести его наверх и прислать кого-то из Мунго, сделал он это фактически против собственной воли.

Вместо того, чтобы продолжить обход теперь уже других заключенных, попавших сюда в иное время и по другим поводам, Гарри поднялся наверх и для начала просто вышел на свежий воздух. Дождь, который так и не прекратился, оказался сейчас очень кстати — Гарри долго стоял под ним, пока полностью не промок, и вода не потекла с него потоками на пол, как если бы он просто искупался в одежде. Уже давно рассвело, и, хотя солнца не было видно за тяжёлыми серыми тучами, полностью закрывавшими небо, по свету Гарри казалось, что утро уже достаточно позднее. Следовало возвращаться — и он, вздохнув и мечтая оказаться поскорее в нормальном месте, сел на метлу и отправился обратно в Лондон.