Однажды двадцать лет спустя (джен)

— На месте ваших родителей или на своём?

— На своём, — всё-таки дотошность Малфоя каждый раз веселила Гарри.

— Уолла, — не задумавшись ни секунды, ответил Малфой.

— Почему?

— Потому что он, как я уже говорил вам, на предательство попросту не способен. Эйва можно было бы запугать, у Руди была Беллатрикс… плюс он азартен, и у него — теоретически — можно было бы это выиграть, к тому же, есть ещё Рабастан — слишком много возможностей для шантажа. Рабастан слишком горяч, и его легко поймать или соблазнить… опять же, у него Руди — никто из них никогда не предал бы выгоды ради, конечно, но только Уолл не сделал бы этого вообще никогда.

— А вы сами? — разговор чем-то цеплял Гарри — очень глубоко, гораздо глубже, чем он сам ожидал.

— Я? В смысле, сделал бы я Хранителем сам себя?

— Если бы это были не вы, а, так скажем, кто-то из ваших.

— Да никогда, — он рассмеялся. — У меня есть жена и сын — разве можно делать таких людей хранителями?

— А если бы их ещё не было?

— Так тем более! Я был единственным наследником — я не мог позволить себе погибнуть, — он опять засмеялся, потом, посерьёзнев, добавил, — да даже если и не принимать это во внимание — меня много на чём можно поймать. Я люблю комфорт, боюсь боли, боюсь… Я много чего боюсь, — он улыбнулся. — Нет, я был бы скверной кандидатурой.

— Забавно выходит… Среди вашего окружения вы, значит, доверились бы единственному нечистокровному.

— И правда забавно, — он засмеялся. — Никогда не смотрел на это с такой точки зрения… однако вы правы — всё так. Как жаль, что сейчас не средневековье…

— Зачем вам?

— Из Уолла бы вышел лучший вассал на свете. За таких сюзерены отдавали состояния и уходили на смерть, — он опять рассмеялся. — На самом деле, вот он бы вам точно понравился, встреться вы при других обстоятельствах и окажись на одной стороне.

— Почему?

— Потому, — он улыбнулся. — Попробуйте, пообщайтесь с ним. В некотором роде он вам даже ближе, чем мне.

— Однако вы к нему привязаны.

— Разумеется!

— Это вы привели его к Волдеморту? — Гарри помнил версию самого МакНейра, но хотел услышать и другой вариант.

— Сложно сказать, — он задумался. — Я правда не помню. Мы оказались там примерно одновременно… но, может, и я. Если так, это жаль, но, с другой стороны, это, думаю, всё равно бы рано или поздно случилось: такие, как Лорд, привлекают таких, как Уолли, как свет мотыльков. Сила притягательна… у меня её всегда было недостаточно, — он улыбнулся.

— Вы так просто говорите об этом — даже странно. Вы всегда представлялись мне чрезвычайно самоуверенным человеком, — признался Гарри.

— Не без этого, — он опять засмеялся. — Однако самоуверенность ведь происходит от любви к себе, а не от незнания… а перед вами я больше не вижу смысла изображать что-либо.

— Почему? — искренне удивился Гарри.

— Мы уже слишком хорошо познакомились, — пожал он плечами, — и вы мне интересны. Играть хорошо перед чужими — а делать это перед кем-то, кто тебе любопытен — себя обкрадывать.

— Да почему?!

— Ну, потому что мне нравится общение с вами — я потеряю половину удовольствия, если общаться буду не я, а какая-нибудь из моих масок. И какой в этом смысл? Мы не враги больше — чего ради я буду терять столько приятного?

Гарри молчал, обдумывая услышанное. Мысль была неожиданной, но перекликалась с чем-то — он сам не мог вспомнить сейчас, с чем, но нечто внутри него ликовало и жадно хваталось за эту мысль, желая её обдумать и развить.

— Это интересно, — признал Гарри вслух. — И очень глубоко.

— А по-моему, как раз здесь всё очень просто, — он легко улыбнулся. — Я очень люблю играть, но надо знать, где, когда, с кем и зачем. В вашем случае я не вижу ни единой причины — а быть собой всегда лучше всего. Потому что, кто для вас может быть лучше вас? — он засмеялся, и Гарри уже не понимал, шутит ли он сейчас.

— И вы не боитесь, что я узнаю о вас что-то личное?

— Опасного всё равно не узнаете, — возразил он, — а остальное… Я достаточно хорошо отношусь к себе, чтобы себя не стесняться. А вы?

— Я? — Гарри растерялся.

— А вы — человек публичный, — зачем-то тут же пришёл ему на помощь Малфой, — вам такое нельзя. И потом, я-то ведь вам и не нравлюсь, и не интересую особо — так что, с какой стати вам откровенничать? — он вновь посмотрел на часы. — Ужасно жаль, но я должен снова прерваться — мне пора к Уолли… пойдёте со мной?

— Вы говорили, что завтра уже можно провести обмен? — вспомнил Гарри, решив позже обдумать, почему Малфой не стал загонять его в ловушку, в которую сам же его и поймал, а напротив, вытащил оттуда его, причём так филигранно, что Гарри даже неловкости не почувствовал.

— Я полагаю, да. Но вам придётся убрать часть заклинаний — лучше бы и вовсе все, наложенные непосредственно на него — в компенсацию можете закрыть комнату посильнее. Хотя я готов поклясться, что не замышляю никакого побега.

— Я уберу, — кивнул Гарри. — Будут ваша жена и Драко?

— Да, — кивнул Малфой. — И мне очень хочется вас попросить, — он замялся. Это было так на него не похоже, что Гарри не выдержал и подыграл:

— Так попросите. Не обещаю, что выполню, но вы ведь не узнаете, если не попробуете.

— Я прошу ланч.

— В каком смысле?

— Ланч для всех участников — если всё получится. Вы, я, Уолли, Цисса и Драко. Один час. Просто ланч, при вас, мы не станем обсуждать ничего, что вам не понравится.

— Ну… — конечно, это было неправильно. Но, с другой стороны, столько правил уже было нарушено — и столько, по всей видимости, ещё будет… Гарри подумал, что он ужасно устал от правил, а ещё почему-то подумал, что ответил бы на его месте Дамблдор — и не смог представить, что тот отказал бы. — Хорошо, — кивнул он. — Если получится.

— Цисса всё принесёт, — благодарно кивнул Малфой. — Спасибо вам.

— Да не за что пока, — Гарри встал. — Я зайду ещё вечером, наверное.

— Вечером, ночью… мне сейчас всё едино, — кивнул тот. — Сам обряд я бы назначил на полдень. Одно из времён силы — я думаю, лишней не будет, — он улыбнулся.

— Полдень так полдень, — кивнул Гарри. — Договорились. Хорошего дня вам, — искренне пожелал вам, и услышал в ответ, как ему показалось, искреннее:

— И вам удачи!

Они разошлись: Малфой ушёл к МакНейру, а Гарри спустился вниз. Было уже около семи утра — время, когда он обычно вставал, собираясь на службу, ещё не пришло, и он очень надеялся, что Джинни по привычке ещё спит. Однако спальня по-прежнему была пуста, и он занервничал. Джинни обнаружилась в комнате Лили — она спала вместе с дочерью, обнявшись с ней на её постели, и Гарри стало ужасно перед ней стыдно. Он неуверенно постоял на пороге, раздумывая, будить её или не будить, когда Джинни вдруг открыла глаза — возможно, его движение или слишком пристальный взгляд разбудили её. Она тихо встала, стараясь не потревожить Лили — впрочем, это было несложно, девочка всегда отличалась очень крепким утренним сном, они даже шутили, что в школе подружкам придётся обливать её по утрам водой, чтобы она не опаздывала на уроки — и вышла из комнаты, взяв его за руку и уводя за собой.

Они вошли в спальню, и Джинни плотно закрыла за собой дверь. Они молча смотрели друг на друга, и никто не решался заговорить первым. Наконец, он решил принять удар на себя и сказал:

— Я перед тобой виноват. Я знаю.

— Я тоже виновата, — вздохнула она. — Просто это было ужасно обидно — что ты, едва войдя в дом после почти суточного отсутствия, даже не подошёл ко мне, а сразу кинулся туда, наверх… к ним…

— Я понимаю, — он кивнул. — Просто я… Джин, я запер вчера их там, перекрыл всё, даже окна закрыл — и забыл сказать тебе, чтобы ты их покормила.

— Как так? Зачем? Ох, — она рассмеялась, замотав головой. — Гарри, но я же не знала… За что ты так с ним?

— Ну… мы говорили накануне кое о чём, и Малфой меня разозлил, — улыбнулся он. — Вот я его и закрыл — вернее, пришлось обоих, конечно. Он меня ещё попросил на прощанье, чтобы я не забыл тебя попросить покормить их — я даже пообещал… Но не вышло. А вспомнил я об этом только вечером, ну и побежал тут же, конечно… отнёс еду — и сразу спустился к тебе. А ты…

— А я, — она шмыгнула носом и, придвинувшись к нему, обняла. — Но я же не знала. А где ты был весь день и полночи?

— Которой? — вздохнул он — и, тут же остро напомнив сам себе Малфоя, расхохотался, сгрёб Джинни в охапку и повалился вместе с ней на кровать, целуя её и радуясь, что всё, кажется, позади, и на самом деле ничего непоправимого между ними не случилось.

…После они лежали, обнявшись, и хотя ему совершенно не хотелось вообще ни о чём говорить, он сказал всё-таки:

— Ты знаешь, а я ведь всё время думал, что теперь делать… Я ведь тоже не хочу его выпускать.

— И что? — она приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо.

— Не знаю, — честно сказал он, — как я это сделаю, но я его не отпущу. Я обещаю, Джин.

— Ты, — её глаза сверкнули, и она кинулась ему на шею, — Гарри… Гарри, ты самый лучший, самый… самый-самый! Я бы никогда не попросила тебя… Но ты.. ты… я люблю тебя, Гарри, люблю… люблю…

И всё снова было так, как всегда, и он был совершенно счастлив — и только где-то далеко-далеко, на самой периферии сознания, на самый короткий миг у него мелькнул вопрос — а что было бы, если бы он не изменил своего решения?