Однажды двадцать лет спустя (джен)

Встал Гарри настолько рано ещё и потому, что было у него в Азкабане одно дело, которое он хотел сделать — однако, поскольку оно не было срочным, он оставил его на потом и сначала отправился в министерство. Поначалу день у него не задался — на столе его ждала записка с просьбой зайти к министру, но потом вроде бы всё наладилось — и к вечеру Гарри разобрался со всем, с чем хотел, и даже успел сделать кое-что назавтра. Времени до темноты было ещё достаточно, и он отправился в Азкабан — но сперва зашёл на Диагон-Элле и купил там кое-что в одном из самых известных магазинов. Поколдовав немного над купленным, он попросил красиво его завернуть, спрятал за пазуху и аппарировал на побережье, откуда уже на метле добрался до Азкабана.

Там он сперва почитал медицинские отчёты, в которых не нашёл ничего нового, и только потом отправился к цели своего визита — камере младшего Лестрейнджа. Тихо отперев дверь, Гарри вошёл, закрыл её за собой и остановился на пороге — заключённый, сидевший на кровати и смотревший на окно, на откосах которого отражался розовый свет заходящего солнца, похоже, не услышал его.

— Мистер Лестрейндж… Рабастан, — поправился Гарри, когда сидящий на краю кровати человек удивлённо повернулся на его голос. — Я кое-что принёс вам.

— Мистер Поттер, — Рабастан улыбнулся и поднялся ему навстречу. — А где Руди?

— Я не могу пока его опять привести, — мягко произнёс Гарри. — Но я принёс вам вот это.

Он вынул из-за пазухи и протянул ему коробку, завёрнутую в блестящую серебряную бумагу с золотыми и синими звёздами. Глаза Рабастана изумлённо расширились, он издал короткое восклицание и схватил её, переводя взгляд с неё на Гарри и обратно.

— Ну открывайте же, — улыбнулся тот, сглатывая подступивший, несмотря на всю выдержку, к горлу комок.

— Она запечатана… я боюсь порвать, — сказал тот, жалобно глядя на Гарри и гладя блестящую поверхность бумаги.

— Это просто обёртка. Рвите, не бойтесь.

— Она такая красивая… я не хочу… помогите мне, пожалуйста! — попросил он. Гарри подошёл и со всей возможной осторожностью разлепил края бумаги, стараясь при этом не показать содержимое.

— Готово, — сказал он, придвигая свёрток к Лестрейнджу. — Открывайте.

Тот осторожно раздвинул края бумаги и вытащил большую коробку цветных мелков.

— Вам скучно здесь, я полагаю, — сказал Гарри, улыбаясь и старательно глядя на коробку, а не на узника. — Я подумал, возможно, это вас развлечёт. Я не нашёл в правилах никакого запрета на мелки и подумал, что, может быть, вы что-нибудь нарисуете… а то очень уж тут тоскливо.

Конечно, мелки эти были самыми обыкновенными, а Гарри ещё и заклинания на них наложил, запрещающие любое магическое использование — потому что нарисовать можно много что, он не слишком хорошо разбирался в магии подобного рода и не верил в то, что младший Лестрейндж на такое сейчас способен, но подстраховаться счёл нужным — однако основную функцию они выполняли отлично: рисовать ими было можно. Их было двадцать восемь — по четыре штуки каждого из цветов радуги ⁽¹⁾ плюс один белый, двенадцать были вполне обычными, шесть — время от времени переливались разными цветами, и ещё шесть просто светились.

Лестрейндж замер, даже приоткрыв рот, и стал настолько похож на Джеймса в тот миг, когда Гарри неожиданно, против собственных обещаний, подарил ему в девять лет первую настоящую, взрослую — пусть и не самую быструю — метлу, что Гарри отвернулся и на полсекунды зажмурился, прогоняя жуткое сходство.

— Это… мне? — наконец выговорил заключённый, осторожно касаясь мелков ладонями.

— Вам, — кивнул Гарри.

— Это… это от Руди, да? — он повернулся к Гарри, и Гарри тоже пришлось на него посмотреть. Детский восторг на седовласом седобородом лице казался чудовищно неуместным.

— Да, — солгал Гарри, отметив себе не забыть сообщить об этом старшему Лестрейнджу. — От него.

— А обёртка от вас, — уверенно сказал Лестрейндж.

— От меня, — согласился Гарри. — Как вы узнали?

— Он никогда бы не выбрал такой рисунок, — хитро улыбнулся он.

— А какой бы он выбрал?

— Никакого, — засмеялся Лестрейндж. — Он не любит обёртки с рисунками. Всегда только гладкие. А мне нравится, — сказал он, проводя рукой по бумаге — та захрустела, и он склонил голову, вслушиваясь. — Спасибо! — он оторвался от подарка с заметным трудом и спросил: — Можно, я вас обниму?

— Можно, — Гарри внутренне сжался, когда руки заключённого обвили его шею, а щека прижалась к щеке, но устоял и даже ответил на это объятье — всего лишь немного медленнее, чем следовало.

— Спасибо вам, — прошептал ему на ухо Лестрейндж. — Я когда-то хорошо рисовал… очень-очень давно.

— Я принесу вам ещё, если эти закончатся, — пообещал Гарри. — Я бы принёс бумагу, но этого нельзя.

— Ничего… можно рисовать на полу и на стенах, — сказал заключённый, так и не отрываясь от него — Гарри начинал замерзать от его леденящего даже сквозь одежду тела, но держался, не отталкивая и не отпуская его.

— Можно, конечно. Здесь сухо, всё должно хорошо получиться.

— Получится, — уверенно сказал он. — А вы придёте потом посмотреть? — он немного отстранился и заглянул ему в лицо.

— Приду, — кивнул Гарри. — Жаль, что у меня сейчас мало времени.

— Жалко, — он отпустил его и вернулся к своей коробке. — Но вы правда придёте?

— Конечно. Я обещаю, — он улыбнулся. — Нарисуйте что-нибудь хорошее, — попросил он, и Лестрейндж кивнул:

— Конечно! Хотите, я нарисую вас? И Руди, конечно. И море, что за стеной. И наш сад.

— Хочу, — Гарри кивнул. — У вас был красивый сад?

— Очень! Жалко, что вы не видели его… я не смогу так нарисовать ими, — он погладил мелки.

— Помните, вы рассказывали мне про портключ?

— Да, — кивнул тот. — Показать вам, где я его оставил?

— Не сегодня. Я приду через несколько дней — возможно, не один. Вы вспомнили, где он?

— Да, конечно, — кивнул Рабастан, снова берясь за мелки. — У меня вряд ли получится сейчас нарисовать по-настоящему… но просто так всё равно очень хорошо будет. Спасибо вам. Вы скажете Руди от меня спасибо?

— Скажу, — пообещал Гарри. — До встречи.

Рабастан кивнул ему немного отстранённо — он уже взял один из мелков, светящийся жёлтый, и крутил его в пальцах, разглядывая стену над кроватью — и Гарри вышел так же тихо, как и пришёл сюда.

…Домой он вернулся затемно — и неожиданно застал в тёмной гостиной всю семью вместе с Нарциссой и услышал её тихий голос:

— …они шли через лес, и он смыкался у них за спиной, и там, где только что пролегала тропинка, теперь тянулись колючие ветки кустарников и вытягивались высокие шершавые деревья.

— Добрый вечер, — шёпотом сказал Гарри, падая на диван рядом с Лили, и попросил Нарциссу: — Пожалуйста, продолжайте! Я сейчас с огромным удовольствием послушаю сказку.

Джинни пересела к нему с другого края дивана, но, как ни странно, возражать не стала, только шепнула:

— Принести тебе ужин?

— Потом, — отмахнулся он.

Лили радостно его обняла и подставила лоб для поцелуя, но взглянула вскользь, тут же снова переведя взгляд на Нарциссу.

— Это старая сказка, которую вы, наверное, знаете, — сказала та. — Про то, как…

— Не рассказывайте! — хором взвыли дети.

— Хорошо, — в темноте Гарри не видел толком её лица, но ему показалось, что она улыбается. — Итак, дети шли по тёмному лесу, совершенно одни — они искали приюта, потому что впереди была только осень с холодными долгими ливнями, а у них был всего один плащ на двоих, да и тот только лишь потому, что мальчик успел незаметно вытащить его из котомки тюремщика. Он его развернул, но идти под ним вдвоём было очень неудобно, и дети решили, что станут носить его по очереди — и первой плащ взяла девочка. Небо было совершенно ясным, но на нём не было ни звёзд, ни луны, и детям приходилось идти почти на ощупь.

Она взмахнула палочкой, и в воздухе поплыли светящиеся частицы, сложившиеся в две маленькие фигурки, пробиравшиеся сквозь высокие деревья, кусты и траву.

— Девочка вдруг оступилась и начала падать в глубокую яму — мальчик попытался её ухватить, но успел поймать только край плаща, тот порвался, и в руках у мальчика осталась только его половина. Трава сомкнулась над ямой, куда мгновенье назад упала малышка, и сколько мальчик её ни искал, там ничего больше не было… Пришлось ему дальше идти совсем одному. Он шёл очень долго — так долго, что стоптал свои старые ботинки и ему пришлось их где-то оставить и идти дальше босым. Так долго, что он потерял счёт дням, грибам и диким орехам, которые ему приходилось есть совершенно сырыми — ведь у него не было огнива чтобы развести огонь, а палочек тогда, как вы помните, ещё не придумали. И когда он совсем замёрз и устал, он вышел вдруг на поляну, откуда в разные стороны шли три дороги.

Она снова взмахнула палочкой, и в воздухе соткалась фигурка мальчика, укрытого коротким куском ткани, который стоял на краю леса, а от его ног разворачивались в разные стороны три дороги.

— Мальчик не знал, которую ему выбрать. Тогда он сломил ветку самого колючего дерева, которое сумел отыскать, расщепил её вдоль и спрятал туда самое драгоценное, что у него осталось — длинный волос девочки, зацепившийся за оставшуюся у него половинку плаща. Потом заклеил его смолой, что текла из дерева на месте отломанной ветки, и, соединив половинки, крепко сжал их и держал так, покуда они накрепко не скрепились друг с другом. Потом он пришёл туда, где сходились эти дороги, положил палочку на землю и попросил её указать ему ту, которая приведёт его к девочке — а потом крутанул палочку. Она долго вертелась, а потом указала ему на одну из дорог — и мальчик пошёл по ней, хотя она и была самой узкой и каменистой из всех.

Новый взмах палочки — и маленькая фигурка опустилась на колени, вынула палочку и закрутила её на земле, а потом поднялась, спрятала и, следуя указанию, сделала шаг вперёд — дороги перекрутились, и Гарри так и не понял, которую из них мальчик выбрал.

— На следующий день дорога привела его к широкой реке, и мальчик пошёл вниз по течению. Он шёл очень долго — ловил рыбу и вынужден был есть её сырой, для чего ему пришлось разорвать свою рубашку на полосы и сплести из них верёвку, привязав её к палочке — а пил он одну ледяную воду. Но он всё равно шёл и шёл, а река всё никак не заканчивалась, и нигде ему не попалось даже следов человеческого жилья.

Она замолчала, рисуя очередную картинку: мальчик снимает с себя рубашку и рвёт её, свивает бечёвку, делает удочку, ловит рыбу, пьёт из реки… и идёт, идёт — и растёт, постепенно превращаясь в юношу.

— Но мы с вами совсем забыли о девочке, — Гарри услышал, что она улыбается. — Девочка долго-долго падала, а когда, наконец, упала, то обнаружила, что лежит на цветущем лугу недалеко от прекрасного цветущего дерева, часть цветов на котором были белыми, а другая часть — алыми. Она встала, сложила свою половинку плаща и пошла к древу, потому что больше ей некуда было идти: вокруг был только луг, покрытый неизвестными ей цветами, а над ними порхали бабочки, и так — до самого горизонта. Девочка расстелила половинку плаща у корней дерева, села на неё и горько заплакала, зовя мальчика.

Взмах палочки — и девочка в длинном платье идёт к огромному дереву, а по лугу бегут волны, поднимаемые невидимым ветром.

— Однако никто девочке не ответил. День клонился к вечеру, и когда она поняла, что совсем одна в этом странном месте, то сняла со своей половинки плаща короткий волосок, который случайно за него зацепился и принадлежал мальчику, отломила от цветущего дерева ветку, ровно половина цветков на которой были белыми, словно снег, а другая половина — алыми, словно кровь, и, взяв камень из-под корней, расщепила её пополам и вложила в неё этот волос, а потом смазала щель смолой, которая капала из разлома, крепко прижала, положила палочку на землю, укрыла плащом, легла поверх — и уснула.

Картинка — девочка ломает ветку, обрывает с неё цветки, делает палочку — и засыпает, а на неё сыплются с огромного дерева белые и алые лепестки…

— Когда девочка проснулась, солнце уже поднялось. Она хотела и есть, и пить, и тогда она взяла палочку, положила её на землю и попросила её указать ей дорогу к мальчику — а потом раскрутила её, и палочка, остановившись, указала ей прямо на дерево. Пришлось девочке лезть наверх… Дерево оказалось колючим, и она изорвала своё красивое платье и исколола свою нежную кожу так, что кровь её закапала вниз, и цветки, на которые она попадала, становились красными, как её кровь, если прежде были белыми, и белели, как снег, если прежде были окрашены в красный цвет… Когда девочка добралась до самого верха, она разглядела, как у самого горизонта что-то сверкает, и решила пойти туда. Спуск оказался таким же сложным, и когда она, наконец, вернулась на землю, ей пришлось оторвать край юбки, чтобы обтереть от крови свои ноги и руки.

На сей раз никакой картинки не последовало — очевидно, Нарцисса сочла эту сцену слишком жестокой для детей, она просто немного помолчала и продолжила:

— Долго шла девочка, питаясь по дороге диким мёдом, который она находила в пчелиных гнёздах в траве, ягодами да ключевой прозрачной водой, и, наконец, вышла к широкой реке и пошла вниз по её течению. Здесь больше не было ни пчёл, ни ягод, ни родников, и пришлось ей питаться рыбой, срезав свои длинные волосы и сплетя из них верёвку, которую она привязала к своей палочке.

На сей раз картинка была: девочка обрезала волосы и сплетала из них что-то вроде длинной тонкой верёвки, потом ловила ей рыбу — и всё шла дальше и шла… и тоже росла…

— И вот шли мальчик с девочкой по обе стороны одной и той же реки, да только не знали они об этом — и вышли так к её устью, которое впадало в безбрежное море. И заплакали тогда они, и начали вновь звать друг друга — и отражённый от воды звук оказался настолько силён, что они сумели друг друга услышать… Долго-долго искали они способ пересечь реку, но ничего не придумали. И тогда мальчик бросился в воду, решив перебраться на другой берег — но и девочка сделала то же: спустилась в холодную воду, решив вплавь добраться до его берега.

И снова картинка — почти взрослые, но всё-таки ещё дети, подростки, они оба кидаются в реку и плывут навстречу друг другу, и поднимается ветер…

— И встретились они на середине реки, — картинка на сей раз не растаяла, а стала меняться вместе с рассказом, и Нарцисса теперь говорила совсем нараспев, — и схватились они друг за друга, потому что чувствовали, что нет у них сил доплыть до любого из берегов… Но радость от встречи была у них столь сильна, что они всё-таки попытались — но река несла их всё дальше и дальше в море, и тогда они отдались её силе, и, поддерживая друг друга, больше с ней не боролись, а качались в волнах, которые давно уже стали солёными и уносили их в океан. Они были вместе, и им не было больше ни холодно, ни одиноко, ни страшно, но время шло, они всё больше хотели и есть, и пить, но вокруг теперь был один океан. И тогда мальчик предложил попробовать поймать рыбу здесь, и ей наесться и напиться — и они попробовали это сделать, и у них получилось. И теперь они жили так, в океане — и когда девочка спала, то мальчик держал её на воде, а когда спал мальчик, это делала девочка. И вот однажды они увидели землю — сперва далеко-далеко, и начали к ней грести, и так плыли много-много дней и недель, но доплыли и вышли, наконец, на берег.

Она перевела дыхание — а в воздухе в это время светящиеся фигурки людей, больше напоминающие уже не детей, а взрослых, выбирались на берег.

— Они были так счастливы снова ступить на твёрдую землю, что сначала просто лежали и целовали её. Но потом они очень замёрзли — на берегу всегда дуют ветра, а их кожа стала очень нежной в морской воде. Они обнялись, чтобы согреться, но они не могли защитится так от холода целиком… и когда им стало совсем холодно, они достали каждый свою палочку, соединили их, прижав друг к другу той стороной, где когда-то была расщелина, а теперь застыла смола, и связали их своими длинными волосами, и попросили у палочек показать им, где можно добыть огонь. Потом они положили палочки на песок и раскрутили их.

Она замолчала, глядя вместе со всеми, как разворачивается в воздухе эта призрачная история.

— И тогда, — снова заговорила она, — в наш мир пришло волшебство. Палочки завертелись, а когда остановились, то стали одной — и когда мальчик и девочка, которые к этому времени уже выросли и давно стали юношей и девушкой, взяли её в свои руки, из неё вырвался залп разноцветных искр — и они поняли, что теперь могут сотворить ею всё, что захотят.

Она сделала небольшую паузу и закончила:

— Говорят, именно так была создана первая волшебная палочка, а герои этой сказки стали предками всех живущих сейчас на свете волшебников и волшебниц.

1) (прим.: в английской радуге 6 цветов, а не 7)

Вернуться к тексту