Однажды двадцать лет спустя (джен)

Некоторое время в комнате стояла тишина. Картинка растаяла, но волшебство сказки осталось — Гарри никогда прежде не слышал её, но он вообще знал мало сказок, хоть и читал некоторые своим детям когда-то, однако по тому, как замерла Джинни, ему казалось, что и для неё эта история была новой.

— А что это было за дерево? — спросила вдруг шёпотом Лили.

— Какой хороший вопрос, дорогая, — негромко откликнулась Нарцисса. — Это была акация. Дерево конца и начала, жизни и смерти, бессмертия и возрождения.

— Я бы хотела, чтобы у меня была палочка из акации, — тихо проговорила девочка.

— Может быть, так и будет, — улыбнулась Нарцисса. — Мало у кого есть такие палочки, дорогая… это очень сложное дерево. Но прекрасное. Мне кажется, тебе бы оно пошло. Впрочем, я совсем не разбираюсь в палочках…

— Я никогда не слышала эту сказку, — сказала Джинни. Они все, не сговариваясь, говорили негромко, не желая нарушать волшебную атмосферу, которая пока ещё оставалась в комнате.

— Это французская сказка, — объяснила Нарцисса. — Я сама узнала её, только когда читала сказки сыну.

— Получается, — медленно сказал Гарри, — что, если верить ей, у всех волшебников и волшебниц были одни предки?

— Верно, — кивнула она. — Мы все родственники… так она утверждает. И, по-моему, это очень хорошая мысль, вы не находите? — она встала и взмахом палочки зажгла настольную лампу.

Сегодня на ней было тёмно-синее платье, расшитое серебряными цветами и стрекозами — некоторая вычурность его рисунка полностью искупалось очень простым, даже строгим кроем.

— Мне снова пора наверх, — сказала она, — а вам, полагаю, хочется побыть всем вместе… спасибо за приятный вечер, миссис Поттер, и всем вам, мисс Лили и господа, доброй ночи, — она приветливо кивнула им и ушла — после неё остался слабый запах каких-то свежих цветов.

— Какая она красивая, — прошептала Лили. Гарри сжался, ожидая немедленного взрыва своей страстной жены, но, к его огромному удивлению, та с дочерью согласилась:

— Да, ты права. Очень красивая. Кто-нибудь хочет ужинать?

Ужинать, разумеется, захотели все. Джинни зажгла свет, и очарование недавней истории совершенно рассеялось, уступив место обычной домашней суете, которую Гарри всегда любил.

Поздно вечером Гарри зашёл к Малфоям, по привычке забыв постучать в дверь. Нарцисса лежала на постели рядом с мужем, но поверх одеяла, и очень тихо и нежно целовала его лицо — Гарри замер, увидев это, и жутко смешался, не зная, то ли незаметно уйти и не смущать её, то ли обнаружить своё присутствие и извиниться. Пальцы Нарциссы гладили волосы мужа, и выражение нежности на её лице было таким пронзительным, что Гарри закусил губы. Она не замечала его, всецело поглощённая лежащим на кровати мужчиной, и Гарри вдруг с острой горечью подумал, а стала бы Джинни вот так целовать и гладить его, окажись он на месте Люциуса? Что та ухаживала бы за ним, Гарри не сомневался, так же, как и не сомневался в том, что она очень переживала бы за него и вообще сделала бы всё, что было возможно — но здесь было другое… была невозможная нежность, было желание просто дарить её, зная, что ничего не получишь в ответ, наконец, было желание просто касаться, чувствовать, ощущать — низачем не нужное и такое странное в совсем не юной женщине.

— Простите меня, пожалуйста, — наконец, сказал Гарри — Нарцисса заметно вздрогнула от неожиданности и подняла голову, посмотрев на него слегка затуманенным взглядом. — Я должен был постучаться… я никак не думал… в общем, простите.

— Ничего, — отозвалась она, садясь и проводя ладонью по волосам Люциуса. — Я просто очень соскучилась по нему. И забыла, что мы совсем не у себя дома… нужно мне закрывать дверь получше, а то ладно вы — но если бы вошли дети?

— Да, в самом деле… вам нужен ключ — я не подумал. Я принесу сейчас… если найду, — он улыбнулся смущённо.

— Не нужно… я обойдусь какими-нибудь простенькими чарами, — она встала и, поправляя рассыпавшиеся волосы, подошла к нему. — По-моему, вы ужасно смутились, — улыбнулась она. — Не стоит… хотя, конечно, вышло немного неловко.

— Вы очень красивая пара, — он больше не нашёл, что сказать — во всяком случае, это было и уместно, и искренне.

— Пожалуй, — кивнула она. — Люциус всегда был очень, — она задумалась, подыскивая точное слово, — изысканным, а я постепенно к нему подстроилась. Потому что в детстве я была достаточно неуклюжей… во мне не было страстности сестёр, а изящным манерам у нас дома не обучали. Получалась неуклюжая скучная девочка — а Люциус, влюбившись, меня всему обучил.

— Он учил вас?

— Конечно, — она жестом пригласила его присесть и сама села в своё кресло и привычно взяла мужа за руку. — Не этикету, разумеется… совсем другому. Если подумать, пожалуй, он научил меня выражать и сохранять любовь, — она улыбнулась мечтательно. — Вам не скучно?

— О нет, — он даже головой помотал. — Расскажите, пожалуйста!

— Я даже не знаю, что именно тут можно рассказывать… он учил меня, что любовь столь же хрупка, сколь прекрасна, и что нужно беречь её, растить и поддерживать — каждый день, каждый час… Что нужно обязательно говорить своему любимому, как он хорош и прекрасен — вы не представляете, как я смущалась поначалу, слушая это от него ежедневно и ежечасно! — нужно слушать его, нужно делать всякие милые мелочи — каждый день… похвалить причёску, выслушать лишний раз надоевший рассказ, утешить, даже если тебе самому это кажется глупым… принести к завтраку свежие цветы или любимые пирожные, пойти гулять, когда самому хочется спать и устал, но любимому не сидится дома… или не пойти, когда очень хочется, а любимый, напротив, хочет спать и устал, налить на приёме любимое вино, отвлечь надоедливого собеседника… согреть холодную простыню, улёгшись в постель чуть раньше, но на его место… танцевать, петь глупые романтичные песенки — да мало ли, что можно придумать! У меня никогда не хватало фантазии даже на половину того, что с лёгкостью выдумывал он. Мерлин мой, да высушить туфли, едва ты промочила их на прогулке — просто так, походя, продолжая гулять! Просыпаться вместе, вставать и завтракать — а потом идти спать, потому что Люциус полуночник, а я встаю всегда на рассвете… и мы всегда вместе пьём чай или кофе, а потом он снова ложится спать до нормального завтрака, а я ухожу заниматься своими делами. Потому что это очень приятно — пить чай или кофе в постели, которая ещё тёплая с ночи… ну, вот как мне обо всём этом рассказать? В каждой паре, я думаю, есть что-то своё… вот что любит ваша жена?

— Джинни? — переспросил он — и вдруг со стыдом понял, что даже не знает, что на это ответить. Можно было, конечно, сказать «квиддич» — ну, чтобы хоть что-то сказать. Он и сказал: — Ну, например, квиддич.

— Значит, — кивнула Нарцисса, — у вас это будет подарить, например, ей серёжки в виде маленьких снитчей, или — ведь она журналист? — читать и обсуждать все её статьи, и приносить чай ей, когда она над ними работает, знать всё про всех её любимых игроков и команды… я совсем не разбираюсь в квиддиче, должна вам признаться… отыскать воспоминания о каком-нибудь необыкновенном матче… да мало ли. Люциус придумал бы вам ещё сотню-другую, а моя фантазия истощилась… а она любит танцевать?

— Танцевать? — переспросил он — и задумался. На самом деле, он не знал ответа на этот вопрос — они практически никогда с Джинни не танцевали. Ну, то есть, конечно, на всяких приёмах и семейных праздниках это бывало — но он не знал, нравится ли ей это. И даже не знал, нравится ли это ему.

— Танцевать, — повторила Нарцисса. — Танец — одно из самых прекрасных проявлений любви… вы танцуете с вашей женой, Гарри?

— Наверное, нужно ответить "нет", — признался он. — Мне кажется, вы спрашиваете не обо всяких официальных мероприятиях.

— О, разумеется, нет! — воскликнула она. — Нет, это совсем не то… танцевать нужно просто так — в темноте, или на рассвете, или днём в солнечном свете… когда вам захочется. Просто так, сотворив быстро какую-нибудь любимую музыку…

— Я вам очень завидую, — тихо признался он вдруг. — Я даже не думал, что буду когда-то кому-нибудь так завидовать… И вам, и вашему мужу. И, наверное, детям… простите, сыну.

— А вы не завидуйте, — она коснулась его руки и улыбнулась почти что лукаво. — Зависть — глупое чувство… вы просто возьмите и сделайте лучше. Хотите, я вас научу?

— Я думаю, уже не получится… мы живём совсем по-другому.

— Вы же живёте? Значит, получится. Встаньте, — она тоже поднялась. — Вставайте-вставайте. Посмотрим, что вы умеете… Гарри.

Она взмахнула палочкой, раздвигая мебель к стенам. Следующий взмах — и в комнате зазвучала лиричная лёгкая музыка. Нарцисса подошла к Гарри и положила руки ему на плечи.

— Возьмите меня за талию, — очень мягко сказала она. — И закройте глаза. Просто слушайте и двигайтесь в унисон.

Её талия ожидаемо оказалась очень тонкой, словно у девушки — а двигалась Нарцисса волшебно… она плыла в танце, сливаясь с музыкой, и постепенно он подчинился этому ритму, перестав думать о том, куда, почему и как он ступает. В какой-то момент он забыл, кто он и где, и только ловил свои и чужие движения, встраивая их в музыку, и когда та закончилась, так удивился, что даже не смог сразу остановиться. Открыв глаза, он увидел прямо напротив себя сияющие глаза Нарциссы и сообразил, что практически прижимает её к себе, а её руки обвивают его шею.

— Простите меня, — она легко отстранилась, размыкая это странное объятье, — я немного в первый раз помогла вам… но вы и сами замечательно чувствуете музыку. Видите, это совсем просто… а будь бы на моём месте ваша любимая женщина, всё получилось бы само собой.

— Это было… волшебно. Как ваши истории, — сказал он, почему-то совершенно не испытывая неловкости.

— Да, рассказчица я хорошая, — улыбнулась она, — да и танцор, полагаю, тоже. Попробуйте! Как-нибудь в темноте. Вы умеете обращаться с музыкой?

— Я не знаю… я не пробовал никогда. Но у нас есть записи, и…

— Это не то. Запись нужно ставить, включать… исчезает случайность, появляется быт и банальность. Я научу вас, если хотите. Меня саму научили. Не скажу, что это несложно — но вы научитесь.

— Вас научил муж?

— Он, — кивнула она. — Люциус вообще очень музыкален… и меня приучил. У нас дома совсем не играли и не учились этому — а вот у них это обязательно. Все играют.

— На музыкальных инструментах? — удивился Гарри. — И Драко?

— Конечно, — теперь удивилась она. — Он, правда, не столь талантлив… но да, разумеется.

— А на чём?

— Они оба играют на фортепиано, Люциус ещё неплохой скрипач… Скорпиус тоже, кажется, идёт в этом по его стопам — талант, во всяком случае, у него в этом есть. Струнные и клавишные — два основных инструмента, на них всех обычно и учат. Да неужели Люциус ни разу вам не играл?

— Нет… он даже не упоминал никогда об этом. Хотя, собственно, почему бы…

— Вы упоминали брудершафт, — пояснила она, — обычно это означает определённую близость… хотя, с другой стороны, когда ему было, конечно. Я обязательно попрошу его сделать это для вас — мне кажется, вам понравится.

— А вы играете?

— Совсем немного. Зато я пою, — улыбнулась она. — И думаю, что неплохо. Сейчас я, правда, не очень готова вам показать, но как-нибудь летом — непременно. Если вы захотите, конечно.

— Я захочу, — кивнул он.

— Я уверена, что он с удовольствием сделает это для вас. А хотите… я не знаю, что сказал бы на это Люциус, но, в конце концов, это ведь была и моя свадьба! Хотите, я покажу вам маленькое чудо?