Однажды двадцать лет спустя (джен)

— Ещё одно? — рассмеялся он. — У меня и так сегодня какой-то совершенно волшебный вечер… хочу, разумеется!

— Тогда подождите меня — я схожу к Уоллу — и мы сходим ненадолго к нам домой. Оно там.

Она не позвала его с собой на сей раз, и он не стал предлагать сам — просто остался в комнате ждать. Походил по комнате, постоял у окна, из которого дул летний ветерок, потом сел на табурет в ногах у кровати и задумался, глядя на кажущегося спящим Малфоя. Дней десять назад он и во сне — ни в обычном, ни в одном из своих кошмаров — не мог бы представить, что вскоре будет сидеть в своём доме, где наверху лежит спасший его самого бывший министерский палач и бывший Упивающийся смертью Уолден МакНейр, в гостевой комнате тоже лежит едва не убитый его детьми Люциус Малфой, а его жена рассказывает волшебные сказки его семье и танцует с ним посреди ночи. Гарри усмехнулся, выстраивая цепочку, которая привела к такому положению дел. Он до сих пор считал, что интерес Малфоя к нему навряд ли продиктован исключительно его собственными прекрасными качествами — но, с другой стороны, Гарри уже настолько привык к тому, что его воспринимали как магического героя и спасителя всей Британии, что это почти перестало его раздражать, он даже научился этим пользоваться. То, что Малфой практически ни разу не попытался напрямую его о чём-нибудь попросить, ни о чём не говорило — он тоже, как и большинство тех, кого знал Гарри, попытался использовать его в своих целях, просто уж так вышло, что они временно совпали с целями Гарри. В этом уже не было ничего нового и даже раздражающего — обычная ситуация, в конце концов, спас мир — теперь живи с этим, как давно шутил про себя Гарри. Отличал Малфоя от других, на взгляд Гарри, необъяснимый, но вполне явный интерес к нему самому, умение рассказывать и желание поделиться, а не получить информацию. Гарри давно уже признался себе, что общение это ему самому нравится — и почему, в конце-то концов, следует от него отказываться только лишь потому, что Малфой получает — или планирует получить от него — какую-то выгоду?

Нарциссу же он не понимал. Никакой выгоды лично ей от всего этого не было, да и быть не могло — напротив, одни убытки: сначала она потеряла мужа на две недели, когда тот вынужден был переселиться в дом к Гарри, а теперь и вовсе едва не лишилась его по-настоящему, насовсем — однако она явно не тяготилась общением, напротив, кажется, получала от него удовольствие… которое, безусловно, она вполне могла изображать — но зачем? Поддержать мужа в его неясных амбициях? Но он и сам прекрасно справлялся… Возможно, конечно, что…

В этот момент Нарцисса вернулась, прервав его рассуждения.

— Пойдёмте? — предложила она. — У нас есть два часа — этого, я полагаю, вполне хватит.

В Малфой-мэноре она повела его на второй этаж, провела по незнакомым коридорам, и, к некоторому смущению Гарри, привела, наконец, в спальню. Явно супружескую спальню: у широкой кровати с обеих сторон стояли туалетные столики, содержимое которых явственно различалось, чётко показывая, где чья сторона — если, конечно, не предположить, что это Люциус пользуется духами.

— Смотрите, — она указала на стену над камином.

Там висела картина. На ней была изображена ранняя осень, люди стояли плотной группой, обнявшись, некоторые держали в руках бокалы, кто-то держал палочки, а кое-кто и то, и другое — они образовывали круг, в центре которого танцевала юная пара: женщина была в алом платье, а мужчина — в бело-золотой мантии. Солнце отсвечивало в их светлых волосах — тёплого цвета у неё, и холодного — у него.

— Это ведь вы? — спросил Гарри.

— Идёмте, — улыбнулась она. — Я обещала вам чудо.

Она повела его к стене и соорудила взмахом палочки ступеньки. Они поднялись к картине — снизу она казалась меньше, а сейчас оказалась довольно большой, шириной, наверное, фута в три.

— Не бойтесь, — прошептала Нарцисса. — Доверьтесь мне.

Она взяла его за руку и протянула их руки вперёд. Пальцы коснулись холста, она надавила… и они прошли сквозь него.

— Идёмте, — повторила она. — Вам там понравится. Не бойтесь.

Он не боялся… Это было действительно чудо — она медленно вела его за собой, и когда лицо Гарри тоже коснулось холста, он почувствовал запах красок, а потом легко продавил поверхность картины и, наконец, увидел то, что она назвала маленьким чудом.

И согласился с ней.

Они стояли совсем рядом с изображёнными на картине… а здесь — совершенно живыми людьми. Гарри слышал шутки и смех, звон бокалов и гул голосов — и над всем этим плыла музыка, нежная и прекрасная. Воздух пах ранней осенью: спелыми плодами, скошенной и высушенной травой, водой и совсем слегка — дымом, к этому запаху примешивались ароматы жареного мяса, каких-то сладостей и женских духов.

Нарцисса провела его сквозь группу людей — Гарри чувствовал, как они толкают его, чувствовал их запахи и плотную, совершенно живую плоть — но они его словно не замечали. Нарцисса остановилась, едва выведя их из круга, и сказала:

— Смотрите и слушайте.

И он смотрел и слушал…

Совсем юные Люциус и Нарцисса кружились в свадебном танце: она казалась совсем девочкой, удивительно нежной и тонкой — его руки практически смыкались на её талии, — он смотрел только на неё: тоже совсем молодой, яркий и юный; их взгляды тонули друг в друге, музыка несла их и кружила, и он держал её в своих руках так, как держат внезапно явившуюся мечту, и она смотрела на него как на единственного мужчину во всём мире. Их танец завораживал, их счастье рождало в сердце тепло и неясную грусть — может быть, потому что хотелось того же…

Нарцисса вернула его в реальность… если так можно было сказать об этом месте, конечно — сказав:

— Обернитесь и посмотрите на них. На тех, кто вокруг.

Он обернулся. Молодые, счастливые… он мало кого знал здесь — узнал Беллатрикс и Родольфуса Лестрейнджей, тоже совсем молодых и тоже казавшихся очень радостными — в ней ещё не было видно безумия, а он всё ещё очень напоминал подростка из воспоминаний о Сириусе, когда-то — казалось, что уже очень давно — подаренных ему Малфоем. Узнал Андромеду — и удивился тому, что видит её, ведь к тому моменту она уже была изгнана из семьи за свой своевольный брак. Узнал МакНейра и Эйвери — тот пил вино, а МакНейр, не отрываясь, смотрел на танцующих — и Гарри знал, на кого именно. Узнал многих… и вдруг остановился и ахнул — в заднем ряду, у клёна с уже тронутыми багрянцем и золотом листьями стояли Блэки — Сириус и Регулус.

Такого быть не могло. Он был в этом абсолютно уверен.

Гарри резко обернулся к Нарциссе — та улыбнулась и склонила голову набок.

— Так, — сказал Гарри, показывая на разговаривающих друг с другом братьев, — это же невозможно! Они не могли быть на свадьбе!

— Конечно же нет, — кивнула она. — Я говорила вам — это чудо. Конечно, Блэков здесь не было. Но это же картина, а не колдография. Я дома вам объясню… погуляйте здесь, если хотите.

— А… они… с ними можно поговорить? — с замиранием сердца спросил он.

— Увы, — грустно покачала она головой, — нет. Это не совсем портрет… это другая магия. Они нас с вами не видят и не слышат, мы не существуем для них. Но вы можете подойти и послушать их разговор.

Он подошёл, конечно. Братья обсуждали какую-то квиддичную игру — горячо и очень эмоционально, Сириус был совершенно живой — очень молодой, наверное, ещё школьник, или, может быть, едва закончивший школу, в мантии, под которой прятались маггловские джинсы, с взлохмаченными чёрными волосами… Гарри видел его таким только на колдографиях, но это было совсем другое. Он попытался дотронуться до него — и сумел, но Сириус словно бы ускользал от него, вроде бы и не отталкивая, а исчезая из-под прикосновения. Это было и сладко, и очень мучительно — видеть его так близко, такого живого — и не иметь ни малейшей возможности поговорить.

Гарри вдруг понял, что от его крёстного не осталось даже портрета. Почему до сих пор он никогда не думал об этом — он не знал, однако же эта мысль пришла к нему в голову только сейчас, и от этого стало так больно, что он даже остановился, прижимая руки к груди. Боль была не физической, но от этого, кажется, только ещё более сильной.

— Простите меня, — услышал он тихий голос Нарциссы. — Какая же я дура, Мерлин…

Он посмотрел на неё непонимающе — она стояла побледневшая и совершенно потерянная.

— Что вы? Нет, — он понял, что с ней случилось, и попытался объяснить: — это… в самом деле чудо. Даже двойное… я… я так благодарен вам, если б вы знали… просто это больно… но это стоит того. Спасибо.

— Я совсем забыла, что они тоже здесь… и что вам будет больно, когда вы так близко увидите Сириуса и поймёте… простите меня, пожалуйста! Я всегда вижу здесь только нас…

— Вам не за что извиняться. Вам нужно потребовать от меня вознаграждения, — он улыбнулся счастливо — губы чуть дрогнули, но он сдержался. — Даже не думайте. Правда. Клянусь вам.

Он взял её за руку — Нарцисса ответила пожатием и заставила себя улыбнуться.

— А что будет, если пойти в лес? — спросил он, принудив себя отвернуться от братьев Блэк.

— Ничего… там будет туман, а потом вы вернётесь в реальный мир. Но лучше сделать это в том же месте, где мы вошли — картина висит достаточно высоко.

— Я не пойду, — пообещал он. Ему хотелось и вправду погулять здесь — в странном мире, который был волшебным даже для волшебного мира. — Я вправду хотел бы походить здесь немного… можно? Сколько, вообще, у нас времени?

— Два часа, — ответила она. — Вернее, сейчас уже меньше… время здесь совершенно обычное. Погуляйте, конечно.

Она отошла куда-то, а он вернулся к Сириусу и довольно долго стоял рядом с ним — а потом всё же ушёл и пошёл бродить среди гостей.

Они спустились по лестнице, и ступеньки следом за ними развеялись. Нарцисса присела на скамейку, стоящую в ногах кровати, и сказала:

— У нас есть ещё несколько минут. Хотите спросить что-нибудь?

— Я… я даже не знаю, с чего начать. Я никогда не слышал ни о чём подобном! Разве в картины можно войти?

— В обычные — нет, — улыбнулась она. — Но есть художники, которые умеют воплощать такой мир… и даже немного его менять.

— Менять?

— Добавлять или убирать что-то или кого-то. Как здесь. Это… на самом деле, это не совсем наша свадьба. То есть всё было так… но не так. Люди немного другие. Вы видели братьев Блэк, Андромеду? Их не было там, конечно.

— Но как же тогда…

— Их просто нарисовали. Это не реальная, а идеальная свадьба — такая, какой мы хотели бы видеть её. Там только те люди, которым мы искренне были бы рады — и нет тех, кто пришёл потому, что так было положено… или ещё почему.

— Там нет… Волдеморта, — вдруг сообразил Гарри. — Я знаю, как он выглядел в молодости.

— Верно, — кивнула она. — Там его нет.

— А на настоящей свадьбе… он был?

— Был, конечно, — вздохнула она. — Поэтому мы прятали от него эту картину… он сразу увидел бы всё, разумеется. И не простил бы.

— А ваши родители? Я не знаю, как они выглядели…

— Конечно, они все там. И сёстры… все. Вся семья — как если бы не случилось ничего плохого, и мы все были вместе. Как в детстве…

— Я не знал, что такое возможно, — повторил он, всё ещё потрясённый. — Там есть даже запахи и тепло…

— Всё возможно, — тихо ответила она. — Он потрясающе рисовал.

— Рисовал? — повторил Гарри. — Он… умер?

— Нет, — помолчав, сказала она. — Насколько я знаю — нет.

— А что с ним случилось?

— Это Рабастан, — она сжала губы, словно удерживая… что? Слёзы? — Это его свадебный подарок.

Гарри молчал. Первое, о чём он подумал — подаренные им недавно мелки, на которые он наложил заклинания, которые не позволили бы как-нибудь колдовать ими, второе — состояние узника. А третьим стало острое сожаление о том, кем мог бы стать Рабастан — и кем уже никогда не будет.

— Он… гений, — тихо проговорил Гарри.

— Наверное… я не знаю. Говорят, это просто особый дар, который бывает очень нечасто — но он не уникален. Я… мы все очень жалеем, что тогда относились к этому, как к чему-то само собой разумеющемуся — я думаю, что на этом Лорд его и поймал… Рабастан всегда был очень страстным и импульсивным, очень любил восхищение и внимание… и терялся в тени старшего брата — во всяком случае, ему так казалось… Он был очень тонким, особенным — а Руди был мощным, и, наверное, Рабастан думал, что его уникальность теряется в этой мощи… хотя Руди, как мог, старался прятать её в его присутствии. Он вообще был незаметным, Руди… но Рабастану этого не хватало — а настоящего учителя или хотя бы ценителя он так и не встретил. А потом его нашёл Лорд… и всё. Дальше пути назад не было…

— А вы сами? — спросил её Гарри. — Вы сами ведь не приняли метку…

— О, я, к счастью, его совсем не интересовала — мне нечем было его заинтриговать, — она улыбнулась. — Я была для него всего лишь женой Люциуса и сестрой Белл — с самого начала. Вот их он выделял… а я… ну, что я? Я, впрочем, и не стремилась… он всегда меня немного пугал. Вернее, поначалу — немного, — уточнила она. — Хотя потом мы все уже боялись… кроме Беллы, наверное. Но она не в счёт… хотя вот теперь нам и вправду пора, — она встала. — Мне очень хотелось показать вам всё это — свадьбу, картину… простите, что так огорчила вас этим.

— Вы меня осчастливили, — искренне сказал он, тоже вставая. — Я… считайте, что сделали мне подарок. Пусть даже с ним и нельзя поговорить, всё равно это… всё равно, — повторил он, не находя слов.

— Я рада, если это так, — негромко сказала она, беря его под руку. — Пойдёмте, пожалуйста… я не хочу опоздать. Мы можем снова прийти сюда, если хотите…

Уходя, он обернулся — на картине, висящей над камином в семейной спальне Малфоев, начиналась золотая осень, и в тёплом солнечном свете кружилась и кружилась ало-золотая пара, юная, влюблённая и счастливая.