Закон противоположностей, или психология счастья (джен)

Глава 62.

Там утро, солнечное и уже жаркое — обычное июльское утро в пустыне… Их ждут: едва они выходят, сидящий у порога подросток встаёт и говорит им что-то на крайне странном английском — они с трудом разбирают, что он зовёт их за собой.

И идут.

Тот снова приводит их к вождю — в тот же дом. На сей раз мистер… Джон один — он слегка улыбается им и делает приглашающий жест. Друзья садятся…

— Койот вспомнил? — спрашивает он Ойгена. Тот почему-то очень смущается и говорит, чувствуя, что краснеет:

— Нет. Я… не думал. И не вспоминал.

Он смотрит на Северуса, и тот говорит негромко:

— Казино.

— Казино? — слегка растерянно переспрашивает Ойген, потом трёт виски — и, наконец, улыбается:

— Да. Я хотел… У меня было к вам предложение. Но я не знаю… я уже не уверен в его уместности.

— Говори, — кивает вождь.

— Сперва я хочу спросить, — говорит он слегка вопросительно. Вождь кивает, и Мальсибер, наконец, задаёт свой вопрос:

— Почему вы зовёте меня койотом?

— Мы называем вещи их именами. Небеса — небесами, а дождь — дождём, — говорит тот, поднимая глаза к абсолютно чистому небу.

— Я не…

Вождь снова улыбается и кивает — а потом спрашивает:

— Говори то, для чего ты пришёл, Койот.

— Говори-говори, — еле слышно шепчет Снейп. — И радуйся, что они верят в говорящих койотов.

Ойген начинает рассказывать — сперва неуверенно, словно бы вспоминая, потом расходится и становится похож, наконец, на себя самого. Идея проста и необычна одновременно: он предлагает сделать на территории резервации — можно у самой дороги, если не хочется пускать никого вглубь — казино, особенное, не похожее на другие, которое привлекало бы своей непохожестью людей, и доход от которого шёл бы на развитие резервации, для себя же он хочет лишь небольшую часть сообразно вложенным им усилиям… Закончив, он смотрит вопросительно на вождя — тот отвечает ему таким же вопросительным взглядом.

— Это всё, чего хочет койот? — спрашивает у него вождь.

— Я не знаю, — честно говорит Ойген.

Или не совсем честно…

— Койот умеет хорошо прятать слова, — говорит вождь. — Я могу дать тебе то, что ты хочешь. Что ты хочешь, койот?

— Я хочу быть здесь дома, — отвечает тот вдруг. — У меня уже есть дом… но я хочу обрести ещё один. Здесь.

Северус смотрит на него как на помешанного, потом вздыхает, глубоко и неслышно, и прикрывает глаза. Вот с самого начала он знал, что ничего хорошего из всего этого не получится. «Ещё один дом. Здесь», — ну надо же… и до чего же это похоже на его друга.

Пока Снейп об этом думает, он, кажется, пропускает что-то, потому что следующее, что он слышит, звучит следующим образом:

— Что я должен сделать?

Это спрашивает Мальсибер. А вождь отвечает:

— Добудь кагуара. Докажи что достоин стать частью племени.

— Кто это?

— Это такая большая дикая кошка, — говорит невесть откуда и когда взявшаяся мисс Хигуэра — Мальсибер улыбается ей, но она не замечает его улыбки. — Живёт в горах… тут неподалёку их достаточно много.

— Хорошо, — азартно говорит Ойген. — Надеюсь, я её ни с кем не перепутаю и…

— Вам придётся пойти без огнестрельного оружия и без палочки, — говорит молодая женщина. — Мой дедушка готов оказать вам великую честь, принимая вас в племя… но это будет непросто. Не боитесь погибнуть?

— Уверен, мы справимся, — улыбается Ойген, но она только головой качает:

— Ваш друг ни о чём таком не просил. И, в любом случае, испытание проходят всегда в одиночку.

Мальсибер со Снейпом переглядываются — тот хмурится и отрицательно качает головой, уже понимая, впрочем, что возражать бесполезно и его друг уже всё решил.

И Ойген и вправду вскоре уходит — один.

И без палочки…

У него с собой только нож, верёвка и кремень с паклей — разжечь огонь. И ещё немного еды и вода — как ему кажется, некоторая уступка бледнолицему.

Он уходит один — в горы. А Северус остаётся ждать… и проклинать его, и всех их.

Он идёт убивать. Но убивать он не хочет… За все прошедшие с его первого выхода из Азкабана годы он не начал ненавидеть смерть меньше — только больше. И сейчас, карабкаясь с неожиданной лёгкостью по горам, он с каждым пройденным футом понимает, что должен придумать что-то другое — что-то, что позволит ему вернуться со славой, но не заставит отобрать жизнь.

Кугуара он встречает на следующий день — большая коричневато-песочная кошка лакает воду, скопившуюся в небольшой выемке на камнях. Он тоже ложится на камни и смотрит. Ему не страшно… только очень грустно.

Не станет он убивать. Он не хочет. Почему он должен играть по чужим правилам, когда у него есть собственные?

Он улыбается вдруг — и медленно начинает пытаться найти сознание зверя. Он никогда прежде не делал такого без палочки… но, с другой стороны, не так уж это и отличается от обычной фоновой легилименции. Нужно просто сосредоточиться… сосредоточиться — и полюбить это совершенное существо. Он никогда ещё не видел таких больших кошек столь близко. Он рассматривает её — это самка, причём самка эта беременна, понимает он в какой-то момент. Совсем недавно… он улыбается, чувствуя новые жизни, и продолжая рассматривать зверя. У неё тёмные, почти чёрные уши и тёмные же полоски над верхней губой, и совсем чёрный кончик хвоста — словно она испачкала его в саже.

И лапы толщиной, кажется, в две его руки.

Человек, наконец, касается сознания зверя — так осторожно, что та не чувствует ничего, и продолжает пить. Потом заканчивает — он чувствует, как приятна ей утолённая жажда, и хватается за это ощущение. Есть! Получилось. Ну, теперь будет проще…

Он ничего не делает больше — просто слушает, привыкая к незнакомым и нечеловечески острым ощущениям. Вот она начинает вылизываться — сперва лапу, потом грудь… Чувства… странные. Это очень приятно, оказывается, и успокаивает, и расслабляет. Язык скользит по шерсти, выметая из неё мелкий мусор и расчёсывая её, стирая ненужные запахи… очищая…

Он пробует — очень осторожно — внушить ей совсем простое: снова попить. Она замирает… он бы сказал «задумчиво», если бы это был человек, а не зверь — и лакает. Всего пару раз, но ему достаточно. Значит, вот как это…

Он вспоминает вдруг дурацкую шутку, прозвучавшую когда-то в далёком, на другой стороне земли, ангаре — и улыбается. Нет, это вовсе не извращение… это… очень естественно. И мало, на самом деле, отличается от человеческого Империо. И палочка тут, оказывается, совсем не нужна… а впрочем, он и сам давным-давно это знает, понимает вдруг он.

И тихонько зовёт зверя за собой. Его колдовство легче тени, и зверь не чувствует человека — кугуар поднимается и потягивается, а потом неспешно направляется в его сторону. Ей кажется, что именно там можно будет очень хорошо поохотится — где-то там проходят охотничьи тропы… и она идёт их искать.

Они так и идут, долго — постепенно человек подпускает зверя всё ближе и ближе, пока, наконец, они не оказываются у одного источника и не пьют из него — вместе. А потом он, наконец, протягивает руку и проводит ладонью по неожиданно жёсткой шерсти.

И они идут дальше. И так и приходят в деревню — вдвоём, тонкий черноглазый мужчина и мощный желтоглазый кугуар. Они проходят по всей деревне, мужчина с трущейся о его ноги большой дикой кошкой, и, сопровождаемые, кажется, всем племенем, идут к тому каменному дому — но и вождь, и старейшины, и мисс Хигуэра, и Северус встречают их на подходе. Ойген, видя их, останавливается и, гладя кошку между ушами, говорит:

— Ты хотел кугуара — я привёл. Я могу отпустить её здесь или сказать вернуться домой — я сделаю так, как решишь ты. Но я не стану отнимать жизнь без крайней нужды.

Он видит изумлённые глаза мисс Хигуэры… Эсы, очень внимательный и довольный взгляд вождя… и — восхищение в глазах Снейпа. И это, последнее, пожалуй, неожиданней и приятнее всего. Ему хочется поделиться с ними своей радостью от ощущения этого дикого существа у своих ног — он протягивает руку к Северусу и говорит:

— Подойди. Медленно.

Тот подходит — как только это становится возможным, Ойген берёт его руку и кладёт её на спину зверя. Та не реагирует — не замечает, только трётся щекой о его ноги.

— Почувствуй её, — шёпотом говорит он другу. — Просто почувствуй.

Они стоят так какое-то время, потом Снейп отходит, и Ойген вновь протягивает руку — вождю.

Они молча глядят друг на друга, потом тот слегка улыбается и, кивнув, подходит и, присев на корточки, гладит кугуара по шее. Потом встаёт и снова кивает Ойгену — и отходит, жестом предложив своей внучке выйти вперёд.

— Дайте руку, — говорит ей Мальсибер — это, на самом деле, совсем не нужно, но ему очень хочется коснуться её — и он получает желаемое, касаясь, наконец, её тёплой и немного обветренной на тыльной стороны кисти кожи. Эса гладит большую кошку — гладит долго, куда дольше всех остальных, а потом говорит:

— Отпустите её домой.

Он кивает и улыбается ей — и, присев на корточки, смотрит зверю в глаза, берёт её морду в ладони — а потом отпускает и поднимается.

А кугуар просто уходит — сперва лениво, потом быстрее, быстрее — и под конец уже бежит, но не испуганно, а свободно.

— Я прошёл испытание? — спрашивает он с улыбкой.

И вот сейчас приходит усталость — во-первых, за своё двухдневное путешествие он почти что не спал, во-вторых — не ел, а в-третьих… в-третьих, это было так необычно и здорово, что ему просто необходимо сейчас уснуть и во сне понять что-то, чего он не может понять наяву.

— Ты поступил достойно, — говорит вождь. — Немногие могут отнять жизнь кугуара — единицы могут её сохранить. Подойди.

Он подходит, с трудом удерживаясь от того, чтобы преклонить колено — но, кажется, это всё-таки из другой традиции, и он просто останавливается напротив и улыбается.

— Когда-то ты говорил со смертью, — говорит ему вождь, — но не дал ей оставить след в твоём сердце. И от этого оно стало большим и горячим. Я рад назвать тебя своим сыном, Койот.

Он обнимает его — вовсе не символически, по-настоящему, искренне и крепко, вокруг радостно кричат и шумят… а Ойген чувствует, что вот-вот уснёт: кажется, каждый раз, когда он моргает, то начинает засыпать.

— Тебе нужен сон, — говорит ему вождь. — Эса тебя проводит.

— Нас обоих, — говорит он, оборачиваясь к своему другу.

И она ведёт их в другой дом. Кровати там нет, постель расстелена на полу — мягкие шкуры и разноцветные покрывала, так непохожие на его любимый белый хлопок. Но сейчас это очень уместно и ему нравится — он благодарит, и Эса уходит, оставляя друзей одних.

— Посмотри, если тебе интересно, — тут же говорит Ойген, садясь на пол и притягивая за собой Северуса. Едва тот оказывается рядом, он роняет голову ему на плечо. — Это было здорово. Но я ужасно устал. А идея твоя — должен признать, ты был прав тогда.

— Когда я был прав? — удивляется Снейп, обнимая его за плечи. От того пахнет зверем, пустыней и солнцем, и хотя кажется он очень усталым, эта усталость не тяжёлая, а такая, какая бывает после хорошо прожитого дня или удачно завершённого дела.

— Тогда, в ангаре. Когда предложил мне наложить Империо на котов. Помнишь?

— Нет, — недоумевает Северус. — В каком ангаре? Каких котов?

— В Ирландии, — он тихо смеётся. — Когда ты лежал с прокушенным горлом. Там были крысы, и я привёл двух котов. Вспомнил?

— Да… было что-то такое, — подумав, кивает Снейп. Ойген удобнее устраивается у него на плече и, кажется, собирается уснуть прямо так. — Давай-ка ложись, — говорит он, помогая ему сделать это. — Ты наложил на него Империо?

— На неё. Это самка. Беременная, — сонно улыбается он. — У неё будет четыре котёнка… девочка и три мальчика… я же говорю — посмотри…

— Завтра, — улыбается тот. — Спи.

Тот уже спит, растянувшись ничком на матрасе и даже не попытавшись раздеться. Это за него делает Снейп: несколькими взмахами палочки снимает с него пыльную одежду, сразу же чистит её, складывает, за неимением мебели, на полу, тщательно укрывает спящего — несмотря на жару на улице, в доме прохладно, и только потом уже ложиться сам, рядом. Он тоже устал — ждать бывает сложнее, чем что-либо делать — и засыпает легко и быстро.