Закон противоположностей, или психология счастья (джен)

О, как же он ошибается.

Поначалу он устаёт так, что даже не может спать: все-таки физическим трудом он занимался разве что в школе, да и то, разве можно это сравнить... Болит все, но прежде всего спина — особенно поясница. Иногда, ложась, он беззвучно воет от боли — оказывается, так тоже можно... а иногда просто плачет — это не помогает, конечно, но становится всё-таки легче. По договору колдовать ему дозволяется — но только для исполнения каких-то работ, причем исключительно тех, что нельзя сделать иначе. А вот облегчить боль себе таким образом он не может — хотя соблазн просто невероятный, но он даже не думает об этом ни разу: нельзя так нельзя... а вот плакать и выть можно. И даже ничуть не стыдно. Когда в первый же раз наутро над ним смеются за это, он просто пожимает плечами и говорит, что он — не индеец, и у него совсем другой кодекс чести, в который подобные вещи не входят — зато входит оказание помощи товарищу в подобной ситуации. Помогать ему так и не помогают — но хотя бы насмехаться перестают.

Руки он себе стирает в первый же день: как оказалось, стирка одежды тоже требует умений, а где ему было научиться? Приходится идти к женщинам — те показывают и даже дают какие-то травы для заживления, которые очень неплохо ему помогают. Чуть позже он стирает и ноги — все-таки ходить босиком по земле он совсем не привык. Травы и тут помогают, но ходить ему больно ещё очень долго... он опять порой плачет, и снова не обращает внимания на насмешки — впрочем, по его меркам весьма умеренные, больше выражающиеся во взглядах, чем в словах.

Но стократ хуже то, что он не видит Эсу. Это, разумеется, было известно заранее, но дело представлять, и совсем другое — переживать. Он вообще оказывается один — и то, что вокруг полно людей, как оказалось, не имеет никакого значения. Это когда-то, очень давно, в совсем другой жизни ему было почти все равно, с кем быть, если выбор стоял между неизвестной компанией и одиночеством — но ему уже давным-давно это перестало быть безразлично... Он безумно скучает — по Северусу, по Эсе, по остальным близким и не очень своим друзьям и даже не очень друзьям — но год так год, что поделать. Обычное его жизнелюбие поначалу почти изменяет ему — но со временем он вроде бы успокаивается и почти привыкает, и если бы можно было тут с кем-нибудь подружиться — и вовсе бы чувствовал себя, наверное, нормально, но вот с дружбой и даже с обычным сближением не выходит: между ним и другими стоит будто стена, и все его попытки что пробить ее, что обойти так ни к чему и не приводят.

В какой-то момент он устает. Проходит, наверное, месяца три, когда его силы внезапно заканчивается — и он просто не встает одним утром. Так и лежит весь день ничком на своей подстилке, и не бодрствуя, и не засыпая. Его зовут — он не реагирует, хоть и слышит, потому что разговаривать ему не хочется, двигаться — тоже, а оставить всё и уйти он не может. Вот и лежит в полусне-полуяви, ловя порой странные образы, из которых ему больше всего нравился зверь, похожий на волка, но все-таки не совсем волк — легче, тоньше... осторожнее, пожалуй что — и хитрее. Зверь приходит к нему на подстилку, ложится рядом и тычется носом в нос — образ настолько реален, что Ойген чувствует его дыхание, а кончик его собственного носа, кажется, становится влажным. Потом зверь убегает играть и зовет его за собой — Ойген пошел бы, если бы у него были силы, но их нет...

И однажды он просит шепотом:

— Останься со мной, пожалуйста!

И зверь... остаётся.

Просыпается Ойген от громкого крика. Слов он не понимает, но вскакивает...

... на четыре ноги. А точнее — лапы. И это оказывается невероятно удобно и здорово — а еще весело и чрезвычайно интересно. Он тявкает коротко, а потом подпрыгивает — и радостно смеётся: выходит не смех, а вой, но не тоскливый, а какой-то задорный. В нем будто слились двое: человек и зверь, и человек сейчас отдал бразды правления зверю.

А тот только рад: легко вырывается из кольца окруживших его перепуганных чем-то людей и бежит из поселка к воде — пить и валяться. Источник небольшой, искупаться в нем зверь не может, но намочить шкуру — и прежде всего морду и голову — вполне.

А потом он несётся дальше...

...— А если он не сможет вернуться?

— Значит, не сможет. Будет так жить.

— Он не индеец! Нельзя так!

— Конечно, нет. Он Койот.

— Он мой муж. Я так решила. Мне не нужно ничье разрешение.

— Тебе нет. Ему — нужно. Ступай, Эса. Если он твой муж — он вернется.

...Он возвращается через неделю — койотом. Садится посреди деревни — у колодца, ждет, покуда все соберутся... а когда появляется Эса — оборачивается, наконец, человеком, бежит к ней, обнимает и, прижав к себе, говорит:

— Это невероятно глупо. Я обещал — и я отслужу... но я ни слова не сказал о том, кем и как. Хотят службы — получат койота, — он смеется и целует её — как жену. И она отвечает — на глазах у всего племени, и ей, Эсе, действительно все равно, потому что когда двое находят друг друга, им не может быть до других никакого дела.

— Не надо служить, — говорит, наконец, она, когда этот бесконечный поцелуй все-таки прекращается. — Ты мой, я твоя. Если они так глупы, что пытаются посадить койота на цепь — они потеряют и цепь, и его. Пойдем.

Эса ведёт его к вождю — тот, кажется, уже ждет.

— Здравствуй, — говорит Ойген и садится, не дожидаясь, на сей раз, приглашения: койоты не собаки, им неведом человеческий этикет. — Я обещал — и я отслужу. Выбирай, вождь: я могу дослужить тебе эти месяцы как и прежде — но потом мы уйдем и никогда сюда не вернемся больше, потому что если ты превращаешь койота в собаку — однажды он перегрызет тебе горло, а я этого не хочу. Или могу отслужить иначе — и тогда мы станем жить на два мира, и я всегда буду оберегать и защищать то племя, которое станет моим: любой койот знает, что такое стая. Решай здесь и сейчас.

Он умолкает, спокойно глядя на вождя — а затем так же, не отрывая взгляда, оборачивается, и теперь уже на шкуре сидит зверь, сидит и спокойно смотрит старому человеку прямо в глаза. А потом ложится, положив морду на колени к сидящей рядом с ним женщине.

Они долго сидят в молчании: старик, женщина и койот, но потом тот все-таки возвращается в человеческий облик, и старый индеец, наконец, ему улыбается.

— Ты всегда был свободен и сам принес с собой свою цепь. Забирай ее — мне она не нужна.

Ойген молчит какое-то время — а потом улыбается.

— Я знаю, что нужно сделать, — говорит он. — Нам нужно выкупить эту землю: всю, целиком. Сейчас она все равно принадлежит белым, потому что это они вам дали её — но если мы её выкупим, она навсегда станет нашей. И никто ничего никогда не сможет с ней сделать. Деньги бывают великой силой, если их верно употребить, — улыбается он вновь. — Я мог бы сам раздобыть их — но это будет неправильно, так земля станет моей, а не нашей. И нам нужно прекратить брать от белых то, что они дают — кроме законов, конечно, ибо закон нематериален... и говорит в нашу пользу, — он смеётся. — Говорят, хочешь, чтобы человек никогда не испытывал голода — дай ему удочку... ну так я вам напомню, как они делаются, — он легко встает, кланяется и протягивает Эсе руку. — Идем домой? — спрашивает он.

— Идем, — она берет его за руку и, поднявшись, тоже кланяется вождю. Тот отвечает им обоим коротким кивком — и Ойген, обняв жену (потому что она уже жена ему, с этого самого дня — и не имеет значения, что человеческий обряд пока что не совершён), аппарирует.

— Северус! — кричит он, едва они с Эсой возникают в холле. — Я вернулся!

Тот дома — и тут же выходит, обеспокоенный и радостный одновременно — потому что такое раннее возвращение Ойгена вряд ли может означать что-то хорошее — и прямиком попадает в его объятья.

— Если бы ты знал, как я по тебе соскучился, — говорит тот, расцеловывая совершенно ошеломленного этим Снейпа. — Настолько, что я даже расскажу тебе, какой же я, оказывается, феерический идиот... однако это потом. А сейчас мы все трое идем купаться, и я слышать не хочу никаких возражений!

— Зима, — задумчиво говорит Северус, улыбаясь.

— А ты представь, что мы в Англии, — смеётся Мальсибер. — Получится вполне себе лето... ну, может, немного прохладное.

— Покажи ему, — улыбается Эса.

— Покажу, — кивает Ойген. — Вот на пляже и покажу... чего дома-то хулиганить?

— Что ты покажешь? — улыбается Снейп — он слишком рад видеть друга, у которого, похоже, всё хорошо, и улыбка выходит настоящей, очень искренней и очень теплой.

— Увидишь! — говорит тот — и вновь обнимает, теперь уже их обоих, и говорит совершенно счастливо: — Вот теперь всё так, как и должно быть. Я надеюсь, что вы друг другу нравитесь, ибо жить нам всем теперь навсегда в одном доме.

…Он показывает, конечно. А когда первое изумление проходит, которое он с удовольствием наблюдает, вернувшись в человеческий облик — говорит:

— Как видишь, это были не пустые слова. Так что теперь твоя очередь.

— Никогда не хотел быть анимагом и не вижу...

— Птица — это же здорово! — восклицает Мальсибер. — Да еще такая... ну брось! Я тебя все равно достану, — смеётся он, — я умею, ты знаешь.

— Мне есть, чем заняться, — отбивается тот, но, скорей, по привычке, потому что мысль эта ему, на самом деле, нравится — тем более, действительно, птица. — Это ты там три месяца этому обучался? Быстро...

— Он очень талантливый, — смеется Эса. — Я боялась, он весь год так и просидит там...

— Ты знала?! — ахает Ойген. — Вы нарочно это устроили?!

— Но такой обычай и вправду есть, — она улыбается и устраивается удобнее у него на коленях. — Кто же мог знать, что ты так странно его истолкуешь... а слово есть слово: сказано — надо делать.

— Ты! — он валит ее на песок и начинает щекотать — она хохочет и отбивается, а Северус, покачав головой, отворачивается и смотрит на залитый зимним солнцем океан. Смех у него за спиной постепенно меняет тональность — он оглядывается, улыбается, встает и тихо уходит в дом, где неспешно моется в душе, а потом и ложится спать, прекрасно зная, что сегодня никому больше не понадобится. И полагая, что это правильно.