Однажды двадцать лет спустя (джен)

…Когда Гарри закрыл, наконец, за собой дверь в камеру Рабастана, все трое, не сговариваясь, сели вдоль стены прямо на пол.

— Ужас какой, — нарушила молчание Гермиона. — Никогда ничего страшнее не видела.

— Пожалуй, я тоже, — отозвался Робардс — а из его уст такое признание стоило дорого. — Что с ним случилось? Я помню его на суде — он был… обычным.

— Двадцать лет заключения, — врать Гарри сейчас не мог, но и сказать правду не мог тоже. — Видимо, это оказалось слишком, — всё же не удержался он.

— Остальные такие же?

— Увидишь, — тяжело вздохнул Гарри.

Он очень не хотел брать с собой именно Гермиону — но, к несчастью, поскольку она теперь официально готовила документы для Визенгамота, избежать этого было невозможно.

— Теперь куда? — спросил Робардс, когда они все отдышались. — Допрашивать-то его будем?

— А смысл? — отозвался Гарри. — Ну, сам-то ты себе как это представляешь?

— Его нужно допросить, — вздохнула Гермиона. — Хотя бы формально. Я постараюсь сделать это как можно короче и мягче. Но совсем без предварительного допроса никак нельзя... Можно в другой раз, если хотите.

— Нет уж, давайте сейчас, — решительно сказал Гарри. — Я надеялся обойтись, но ты, наверное, права.

— Я постараюсь покороче, — пообещала Гермиона.

Рабастан очень обрадовался, когда они вернулись.

— Нам нужно ещё с вами поговорить, — сказал Гарри — Гермиона тем временем наколдовывала стол и стулья для всех. — Недолго. Вы не против?

— Нет, конечно, — улыбнулся тот. — Я люблю разговаривать… а здесь совсем не с кем.

— Нам нужно заполнить кое-какие бумаги для суда, — пояснил Гарри. — Давайте все сядем за стол.

— А как вас зовут? — спросил Рабастан у Гермионы.

— Я — Гермиона Уизли, — представилась она с улыбкой. — Это — Гавейн Робардс. Допрос Рабастана Лестрейнджа, — официально сказала она — зачарованное перо заскользило по бумаге. Не такое, как Прытко Пишущее — просто волшебное, записывающее в точности всё при нём сказанное. — Мистер Лестрейндж…

— Рабастан, — попросил он. — Пожалуйста. Мистер Лестрейндж — это мой брат. Он уже мистер, а я…

Она хотела что-то сказать, но не нашлась сразу — Гарри пришёл ей на помощь:

— Рабастан. Конечно. Вы знаете, где вы сейчас находитесь?

— Конечно, — удивлённо ответил он. — В Азкабане. Это тюрьма такая…

— Всё верно, — кивнула Гермиона, ласково ему улыбаясь. — Вы помните, как и почему попали сюда?

— Конечно, — кивнул он. — Мы поминали друг друга на ступеньках министерства. И всех, кто погиб.

Все трое уставились на него так, что он замолчал и, кажется, испугался. Помолчал, спросил неуверенно:

— Я что-то не то сказал?

— Нет, — очень мягко ответил Гарри — у него уже был небольшой опыт общения с Рабастаном, и ему было проще. — Просто мы удивились. Расскажете? — спросил он его. — Что за поминки? Как вы оказались в министерстве?

— Мы пришли туда утром, — ответил он. — После битвы… Когда все ушли, мы остались в доме у Люци, сходили к себе домой, закрыли его… завещание написали, — он улыбнулся. — Нас же так и так бы убили, кто бы ни выиграл… но мы надеялись, что это будете вы, — сказал он, опять улыбнувшись светло и искренне.

— Почему? — так же мягко спросил Гарри.

Гермиона молчала, бледная и потрясённая, она смотрела на узника во все глаза, Робардс выглядел немногим лучше.

— Потому что тогда мы бы знали, что всё плохое закончилось, — просто ответил он. — И умирать было бы не страшно и почти не обидно… Поэтому, когда Люци и Цисса вернулись с Драко и рассказали, что вы всё-таки выиграли, мы пошли праздновать. И поминать, конечно. — Он опять улыбнулся.

— Но почему в министерство? — хрипловато спросила Гермиона.

— Ну, мы же пришли сдаваться, — удивился он. — Куда же нам ещё было идти? Но там не было никого, и мы сидели и ждали… пили вино, ели хлеб и мясо… жгли палочки…

— Палочки? — быстро переспросил Гарри. Он точно помнил, что в деле Лестрейнджей ничего не говорилось об их палочках — так, словно бы их не было. — Ваши волшебные палочки?

— Да, — кивнул Рабастан. Ему, кажется, надоело просто так сидеть за столом, он потянулся к Гермионе и тихонько потянул лист пергамента, но никому до этого не было дела.

— Вы… что вы сделали с ними?

— Сожгли, — терпеливо повторил Рабастан, продолжая потихонечку тянуть к себе лист пергамента.

— Зачем?! — слишком громко воскликнул Робардс. Рабастан вздрогнул испуганно и шарахнулся в сторону от него, сбросив пергамент со стола — тот упал на пол и залетел под стоящую практически вплотную к столу кровать.

— Простите, — перешёл Робардс почти на шёпот. — Я не хотел пугать вас.

— Ничего. — Рабастан, побледневший и сникший, сжался на стуле и прошептал: — Всё хорошо.

— Простите, — повторил Робардс. Рабастан помотал головой, низко её опустив — на колени ему упала прозрачная капля. Гарри вдруг очень ясно увидел, как Гермиона, остановив перо, сама вписывает в протокол: «Заключённый испуган и плачет».

— Простите, — Гарри уже хорошо знал, что нужно делать. Он придвинул свой стул к Рабастану и взял его за руки — самые обычные, вполне человеческие, правда, до ужаса тощие, костлявые и холодные — но человеческие. Живые. — Рабастан, Гавейн не хотел пугать вас. Он просто очень удивился.

Рабастан поднял на него полные слёз глаза.

— Он сам расстроился, — мягко говорил ему Гарри. — Простите его и успокойтесь, пожалуйста. Хотите шоколад? — шоколадом на сей раз он запасся заранее.

— У вас есть шоколад?! — поразился тот, мгновенно забывая о своём горе.

— Есть, — улыбнулся Гарри, доставая её. — Открыть вам?

— А вы сможете осторожно? — спросил тот, нежно касаясь серебристо-красной обёртки.

— Я постараюсь, — кивнул Гарри.

Пока он распечатывал плитку, его спутники сидели с совершенно белыми лицами — Рабастан, поглядев на них, попытался их успокоить:

— Я совсем не обиделся, — сказал он, робко касаясь колена Робардса. — Правда… Просто это было неожиданно… я вспоминал, как мы тогда там сидели… это было так хорошо… спокойно — и тут вы… но всё же уже в порядке, — он погладил его по колену, потом по руке.

Тот, к его чести, выдержал это вполне нормально и даже сам накрыл его руку своей, пожал и сказал:

— Я это от неожиданности. Виноват.

— Ну, вот! — Рабастан обрадовался: — давайте забудем и съедим шоколад?

Гарри как раз закончил разлеплять края обёртки — только сейчас сообразив, что проще всего было сделать это обычным простеньким заклинанием.

Рабастан быстро разломил плитку на четыре части и придвинул её сперва Гермионе — та покачала головой, отказываясь, но Рабастан начал настаивать:

— Нет, пожалуйста! Мы все расстроились… берите, прошу вас!

— Спасибо, — она взяла шоколад. — У меня есть вода… чая нет, к сожалению, но вода есть. И еда… у меня есть бутерброды, с сыром и с курицей, хотите? — протокол был прерван на её записи «… и плачет», и перо сейчас лежало без дела.

— Бутерброды? — глаза Рабастана полыхнули настоящим восторгом. — Да! Конечно! Спасибо, это так…. Я даже не помню, когда в последний раз ел их!

— У меня есть пирог, — сказал Робардс. — С почками и луком.

Рабастан даже вскочил от восторга. Гарри подумал, что у них, похоже, сейчас будет импровизированный пикник и нервно хихикнул: пикник в Азкабане — это то, чего точно никто из них не забудет. И почему, собственно, нет… А ещё он подумал, что, как ни странно, это не противоречит ни единому правилу — очевидно, когда их писали, никому в даже в голову не могла прийти подобная дикость.

Гермиона быстро сдвинула пергаменты, карандаши и перья на дальний край стола, Рабастан кинулся ей помогать — и никто не заметил, как он незаметно сунул в рукав один из карандашей. Гермиона и Робардс достали свою еду — никто из них не был голоден, но никто и не собирался есть, всё это они, не обсуждая и не сговариваясь, решили оставить узнику. А тот был, кажется, совершенно счастлив — а когда Гермиона достала яблоки, ахнул, замер на миг — а потом буквально вцепился в одно из них.

— Я оставлю их вам, — пообещала она. — Все три. Они ваши.

Он взял их в руки, все разом, поднёс к лицу и, уткнувшись в них носом, закрыл глаза и так замер, громко и глубоко вдыхая их запах.

— Они пахнут домом, — проговорил он тихо-тихо. — Так пахло летом, когда у нас делали сидр и кальвадос. И мы всё время их ели…

Он замолчал, вновь глубоко дыша яблочным запахом, прижался к ним лицом, потёрся щеками, лбом… снова закрыл глаза и лизнул кожуру. Потом поднял голову и открыл глаза, прижав руки с яблоками к груди.

— Спасибо, — сказал он, подходя к ней совсем близко. — У вас есть немножко времени?

— Времени? — растерянно переспросила Гермиона. — Да, есть немного… а что вы хотели?

— Можно, я вас нарисую? — попросил он. — Просто набросок… это недолго! Здесь есть пергамент и карандаши…

— Да, конечно, — её голос зазвенел, а глаза вспыхнули — Гарри узнал и этот звон, и эти сполохи: она придумала что-то важное. — Как мне сесть? Куда?

Робардс вопросительно глянул на Гарри, и тот кивнул успокаивающе — ему этого хватило, он расслабился, отломил кусок пирога и начал жевать.

— Куда хотите… где вам удобнее. Не важно, — Рабастан подошёл к столу, встал, поставив правое колено на стул, положил на пару секунд ладони на пергамент, взял карандаш… замер, пристально разглядывая Гермиону — та вдруг смутилась, настолько откровенным показался ей его взгляд.

А потом приложил карандаш к пергаменту и провёл линию.

И ещё одну.

И ещё.

Его руки летали — почему-то обе, хотя карандаш он держал только в правой, казалось, он умудряется смотреть одновременно и на рисунок, и на модель… Волосы… он начал с абриса лица и с волос — они уже вились, двигались на пергаменте, почему-то распущенные, хотя сейчас и были собраны в строгую причёску. Рука… рука? Тонкие знакомые пальцы, поправляющие их… волоски путаются, обвиваются вокруг них… Росчерк — брови… одна линия, вторая… десятая… и вдруг — взгляд! Настоящий, абсолютно живой, смеющийся… Гарри смотрел, замерев — да все они, будто оцепенев, глядели на творящееся на их глазах чудо, чудо, которого быть не могло после этих двадцати лет… или это что-то другое? Другая какая-то магия? У Рабастана ведь не было сейчас палочки…

Рабастан наклоняется к рисунку — так низко, что его собственные волосы, кажется, смешиваются с рисованными. Потом останавливается, выпрямляется — и продолжает. Штрих… ещё… ещё… глаза становятся глубже, затеняются ресницами, ресницы вздрагивают… Линия — одна, без разрывов — нос. Линии и штрихи, штрихи… веснушки?! Еле заметные… да, они всегда появляются у неё к середине лета от солнца — но сейчас-то весна! Откуда же он узнал… как? Руки летают… гладят бумагу, Рабастан улыбается абсолютно счастливо и немножко потусторонне… Линия — губы… Штрихи, штрихи, линии… виден даже рисунок — губы ведь никогда не бывают гладкими.

Штрихи, штрихи… женщина на рисунке смеётся и прикрывает глаза от солнца. Вторая рука… мозоль от пера на пальце… пара чернильных пятен…

— Готово, — сказал, наконец, Рабастан и протянул листок Гермионе. — Это просто набросок, но он хороший — живой. Поговорить с ним нельзя, конечно, но он таким и останется, он настоящий.

Она осторожно забрала его, всмотрелась — и, прижав руку к губам, отвернулась, чтобы — Гарри знает — скрыть неудержанные слёзы.

— Вам не нравится? — огорчённо спросил Рабастан — плечи его поникли, а улыбка померкла.

— Нет, что вы! — воскликнула испуганно Гермиона, обернулась к нему — она действительно плакала — и, положив рисунок на стол, стиснула плечи художника. — Я клянусь вам, вы выйдете отсюда! — сказала пылко она. — Есть закон… вы выйдете. Я уверена. Вы… вы сможете нарисовать такое в зале суда?

— Ваш портрет? — растерянно уточнил он, не очень, кажется, понимая её реакцию.

— Не важно, чей… чей хотите. Можете мой... не важно. Чей угодно. Просто, чтобы они увидели.

— Ну… наверное, — непонимающе проговорил он. — А… мне может что-нибудь помешать? Мне дадут бумагу и карандаш?

— Вам дадут всё, что угодно, — пообещала она. — Карандашом, наверное, быстрее, чем красками?

— Да нет… но пусть будет карандаш… не волнуйтесь так! — он взял её за руку. — Пожалуйста… я нарисую всё, что хотите, только, пожалуйста, не волнуйтесь! Мне это вовсе не трудно! Я очень соскучился по рисованию… а вы, — он смутился, — вы не можете оставить мне пергамент и карандаш, да?

— Я оставлю, — кивнула она.

— Мне очень жаль, — возразил Гарри. — Но этого нельзя.

— Можно, — возразила она. — Ему — можно. Я знаю, как это оформить. Его вообще не должно быть здесь.

— Не должно? — переспросил Рабастан. — Почему?

— Вот поэтому, — она кивнула на рисунок. — Вы художник. Особенный. Я всё вам оставлю, — повторяет она, вызывающе глядя на Гарри.

Тот улыбнулся и пожал плечами:

— Тебе видней — ты юрист.

— То есть, вы нас отпустите? — с радостным недоверием уточнил узник.

— Вас? Кого вас?

— Меня и Руди.

— Я… не могу ничего сказать про вашего брата. Но вас точно выпустят, — улыбнулась она ему.

— Нет, — покачал тот головой, отступая от неё на шаг. — Нет, нет, меня нельзя одного! Если можно только кого-нибудь одного — то нужно его! Я… я же говорил вам об этом, помните? — почти в отчаянии спросил он Гарри, хватая его за руку.

— Я помню, — Гарри кивнул. — Помню. Я… мы сделаем, что сможем, чтобы вы ушли вместе.

Гермиона тихо подняла со стола рисунок. Женщина на нём казалась счастливой и словно бы ждущей чего-то, она улыбалась, морщилась немного от солнца, отодвигала непослушные пряди…

— Это очень красиво, — сказала она тихо.

— Вам нравится? — как легко он всё-таки переключается!

— Очень, — кивнула она. — Я… я никогда такого не видела.

— У вас нет вашего портрета? — он очень удивился.

— Есть, — теперь уже удивилась Гермиона. — Даже два! Но они… другие. Я видела, как их рисовали…

— А какие они?

— Портреты? Обычные… в смысле, волшебные.

— Тогда их писали, — Рабастан улыбнулся. — Маслом пишут. Рисуют карандашом, углём, пастелью…

— Да, правда. Я забыла… простите.

— Не грустите! — попросил он, подходя к ней и беря её лицо в свои руки. — Не надо… хотите, я, когда вернусь домой, напишу ваш портрет? Настоящий. И даже лучше, — он улыбнулся. — Я не уверен, правда… но, я думаю, у меня получится сделать одну вещь… сказать вам?

— Да, скажите, — Гермиона снова ему улыбнулась. — Какую вещь?

— Ну… я умею писать живые картины, с которыми можно разговаривать — и те, в которые можно входить. И я думаю, что я придумал, как это можно соединить… я попробую для вас, хотите? Вы такая красивая!

— Хочу, — тихо кивнула она.

— Не грустите, — Рабастан улыбнулся и обнял её и погладил по голове, словно утешая. — Вы светлая. У вас всё хорошо будет.

— Нам пора, — не выдержал, наконец, Гарри. — Мы зайдём к вам ещё… но сейчас нам пора. Гермиона?

— Мы придём позже, — сказала та, отступая назад и выходя их этого жутковатого детского объятья. Потом подошла к столу и сначала спрятала рисунок в отдельную папку — и только потом собрала бумаги, оставив на столе стопку чистых пергаментов, почти все свои карандаши, перья с чернильницей и, конечно, еду.

Они коротко попрощались — Рабастану было уже совсем не до них, он стоял у стола, опершись правым коленом о стул и напевая: «Дили-диги-дон…». Он провёл по листу линию, потом вторую… Уходя, Гарри увидел птицу, парящую на чистом пока что листе пергамента.