Однажды двадцать лет спустя (джен)

Но самое странное Гарри решил оставить напоследок.

— Вас арестовали утром после битвы за Хогвартс на ступеньках министерства. Что вы там делали?

— А, Кингсли рассказал? — усмехнулся Лестрейндж.

— Вас арестовывал Кингсли? — уточнила Гермиона.

— То есть, не он? — удивился узник. — А кто тогда? Там никого больше не было.

— Ваш брат, — ответил Гарри. — Но его рассказ был излишне… короток — я бы хотел услышать от вас подробности.

— Как он?

Гермиона молча придвинула к нему папку, в которую спрятала рисунок Рабастана, и открыла её.

— Вот так, — сказала она.

Действие зелья ещё не закончилось, и поэтому Родольфус увидел.

Ахнул как-то совсем растерянно, протянул неуверенно руки, коснулся пергамента — потом перевёл взгляд на Гермиону, потом опять на рисунок… пробормотал потрясённо:

— Это… он? Да?

— Да, — кивнула она. — Только что. Мы были у него перед тем, как прийти к вам. Это значит, что вашего брата можно освободить хоть сейчас, — сказала Гермиона очень официальным тоном. — Есть закон, который запрещает помещать таких, как он, в Азкабан. Ему грозит максимум строгий домашний арест и, по всей вероятности, опекунство.

— Я не знал, — прошептал одними губами Лестрейндж. — Я ничего не знал про этот закон…

— Закон запрещает помещать в Азкабан или отдавать дементорам тех волшебников, обладающих даром, который активно используют и который может быть назван на данный момент уникальным: они могут быть помещены только под строгий домашний арест. В случае, если они перестают пользоваться даром, но продолжают совершать преступления, решение может быть пересмотрено… но вашего брата это никак не касается. Арест был незаконным, мистер Лестрейндж.

— Вы сказали, что можете забрать его отсюда хоть сейчас… — начал он, но она его перебила:

— Можем. Но, во-первых, он сам отказывается уходить отсюда без вас, а во-вторых, гораздо лучше будет сделать это на общем суде. Я оставила вашему брату пергамент и карандаши, завтра я принесу краски и всё остальное… так что лучше бы вам о себе подумать, мистер Лестрейндж, — она забрала рисунок. — Итак, ответьте на вопрос: что вы делали утром после битвы за Хогвартс на ступеньках министерства?

— Мы там сидели, — улыбнулся он. Сейчас его улыбка была такой же счастливой, как и у настоящего обладателя этого лица, однако выглядела более естественной, поскольку была напрочь лишена детскости. — Пили вино, ели мясо и хлеб… у нас была тризна.

— Тризна, — кивнул Гарри. — По кому, можно спросить?

В этот момент действие оборотного зелья стало заканчиваться — Лестрейндж задохнулся и замер, пережидая обратную трансформацию, и вновь выдержал это без звука. Когда лицо его приобрело прежний вид, а глаза погасли, он закрыл их и ответил, пряча свои жуткие руки:

— По всем нам. По нам с Рабастаном, в частности, и по всем погибшим в этой войне. Мы, в общем, праздновали, в некотором роде.

— Я не слышал, чтобы тризна бывала праздником, — возразил Гарри.

— Это смотря в какой традиции. У викингов поминальный пир вполне можно назвать празднеством. Вот мы и праздновали… что всё закончилось. Не то, чтобы хорошо, но наилучшим из возможных на тот момент образом.

Он всё время продолжал улыбаться — выглядело это немного пугающе, потому что внешне он пока изменился мало с того момента, когда они встретились в Азкабане впервые, но Гарри подумал, что если перед судом его… да их всех подстричь и побрить, то, возможно, всё будет не так страшно.

— Где вы были во время битвы? — ответ был уже известен, но вопрос задать было нужно.

— У Малфоев, — с небольшой запинкой ответил Лестрейндж. — Мы все тогда жили там, весь последний год. Бедный Люциус, — добавил он чуть насмешливо. — Мы там остались втроём — мы с Рабастаном и Эйвери. Мы ждали, чем всё закончится. Нам при любом исходе было не жить, мы это понимали… но узнать нам хотелось. Позже, когда сначала пропали метки, а потом и Малфои вернулись поутру втроём и рассказали, что вы всё-таки выиграли — мы попрощались и разошлись.

— Почему?

— У них был шанс, — спокойно ответил он. — Нарцисса… насколько я помню, она ведь помогла вам. А обнаружение у них в доме нас троих явно шансов бы им не добавило.

— Они выгнали вас? — опять Гермиона. Гарри бы, наверное, такого уже не спросил. Хотя…

— Нет, конечно, — слегка удивился он. — Но мы же сами прекрасно всё понимали. Что тут обсуждать? Разошлись по домам. Мы свой закрыли, — повторил он, — оставили эльфам распоряжения, в том числе и насчёт наследников — и ушли, взяв вина, мяса и хлеба.

— Вы оставили завещание? — Гермиона.

— Да, — он слегка улыбнулся. — Оно лежит на столе в главном зале, и его вскроют только после смерти последнего из нас. А до тех пор это тайна, не подвластная даже Визенгамоту.

— Разумеется, — кивнул Гарри. — Я не нашёл в документах ничего о ваших палочках… вы их оставили в доме? Мне бы хотелось их осмотреть.

— Не выйдет, — узник неожиданно широко улыбнулся. — Мы их сожгли.

— Когда? Зачем? — спросила Гермиона.

— Да там же и сожгли… на ступеньках. А зачем… в прошлый наш арест их сломали. Мы полагали, что палочки заслуживают более уважительной смерти. Это было… пожалуй, красиво, — он опять улыбнулся, на сей раз почти мечтательно.

— Долго вы там пробыли? — спросил Гарри.

— На ступеньках… я не могу сказать, мы не смотрели на время. Было раннее утро… на улицах пусто, конечно — все попрятались по домам. Ну и мы их пугали, наверное… мы же пришли как были — в плащах и в масках. Маски сняли, конечно — пить неудобно. Но, думаю, мы всё равно были весьма узнаваемы. Так что редкие прохожие нас не тревожили… а потом явился Кингсли Шеклболт и арестовал нас. Ну, как арестовал… он к нам подошёл — кажется, даже без палочки в руках, но не поручусь. Спросил, что мы здесь делаем и знаем ли, что Лорд мёртв. Мы ответили, что ждали кого-нибудь, чтобы сдаться, и что да, знаем. Он предложил нам пройти с ним — и мы пошли. Собственно, это всё об аресте.

— То есть, — уточнила Гермиона, — правильно ли я вас поняла: вы пришли сдаваться в министерство самостоятельно?

— Именно так… как мне к вам обращаться? Мэм? Миледи?

На «миледи» Гермиона беззвучно фыркнула и сказала:

— Как вам удобнее. Ответьте на вопрос: по какой причине вы решили сдаться министерству?

— Мы, — узник медленно ей кивнул, поняв, наконец, что та от него хочет, — считали, что так будет правильно. Мы не хотели больше во всём этом участвовать.

— Правильно ли я вас понимаю, — повторила Гермиона официально, — что вы нарушили приказ Волдеморта?

— Правильно, — снова кивнул узник.

— Назовите причину такого решения.

— С детьми нельзя воевать. Мы не убиваем детей.

— Вы понимали, что в случае, если бы Волдеморт победил, вы рисковали своими жизнями?

— Разумеется, — он включился в эту игру с совершенно равнодушным выражением лица, но Гарри всё чудилось, что под опущенными веками в незрячих глазах Лестрейнджа прячется улыбка.

— Вас это не волновало?

— Нет.

— Почему? — настаивала Гермиона, и узник сказал с едва заметным раздражением:

— Потому что детей убивать нельзя. Объяснить, почему? — подчёркнуто вежливо поинтересовался он.

— Да, пожалуйста, — столь же вежливо попросила Гермиона. — Следствию было бы интересно узнать ваше мнение по этому вопросу.

Гарри хмыкнул, Робардс улыбнулся и весело поглядел на него.

— Я полагаю, — голос узника был столь вежлив, что дальше оставалось только встать и расшаркаться, — что дети — это то, что после нас остаётся. Убивать детей — убивать своё будущее. Мне это представляется весьма неразумным.

— Неразумным, — повторила она.

— И неправильным, — кивнул он, и Гарри показалось, что про себя он смеётся.

— Очень хорошо. Мистер Лестрейндж, вам есть, что ещё сказать следствию? Какие-нибудь важные или смягчающие обстоятельства?

— Нет, насколько я знаю. Но я обязательно ещё подумаю.

— Непременно. Мы продолжим в другой раз.

Она подписала протокол, добавив к нему обычные формальности, протянула его на подпись сперва Гарри, потом Робардсу и, наконец, Лестрейнджу.

— Вы должны подписать протокол, — сказала она. — Сможете это сделать?

— Боюсь, это будет проблематично, — качнул головой тот. — Во-первых, я ничего не вижу, а во вторых, я не чувствую своих рук. Могу мазнуть кровью, а вы возьмёте её образец и засвидетельствуете, чья она.

— Да, так можно, — кивнул Гарри. — Давайте руку тогда… у тебя есть соответствующая форма? — спросил он Гермиону. — Как-то я не подумал с собой взять…

— Есть, конечно, — с упрёком сказала она.

Форму заполнили, Гарри наколдовал пробирку, нож, взял руку Лестрейнджа в свои и уколол подушечку безымянного пальца.

Крови не было.

Он нажал посильнее, надавил — ничего. Края ранки были красными, но кровь так и не потекла.

— Не выходит? — поинтересовался узник.

— Нет. Вы не чувствуете?

— Нет, конечно. Попробуйте на лице или на груди — там должно получиться.

От одной мысли о том, что придётся сейчас поднимать робу узника и смотреть на то, что заключение сделало с его телом, Гарри затошнило. Он подошёл к Лестрейнджу и коротко полоснул острым кончиком ножа у него рядом с ухом.

Кровь, наконец, потекла. Он прижал сперва к ней край протокола, потом сразу же набрал немного в пробирку — она остановилась очень быстро, но Гарри хватило.

— Могу я попросить вас кое о чём? — спросил узник, когда Гарри залечивал эту царапину.

— Попросить можете. Выполнить не обещаю.

— Я бы хотел быть на суде в перчатках.

Гермиона активно закивала и энергично показала большой палец. Идея действительно была просто отличная: если руки всех заключённых спрятать в перчатки, был неплохой шанс на то, что в суде никто не заинтересуется слишком сильно их физическим состоянием, и в приговоры упоминание об отсутствии дементоров не попадёт.

— Будете, — пообещал Гарри.