Однажды двадцать лет спустя (джен)

— Знаешь, что самое скверное? — спросил Робардс у Гарри, когда они вышли. — Это же я его сюда посадил. И мне даже в голову тогда не пришло, что нужно какое-то расследование.

Гарри даже остановился.

— Я… не подумал, когда звал тебя работать над этим, — сказал он с болью.

— Да всё правильно, — махнул тот рукой. — Считай, это урок мне… жаль, поздновато. Зато тобой я могу гордиться, — он улыбнулся. — Всё, закончили разводить сопли… кто там дальше? Селвин?

— Селвин, — кивнула Гермиона.

Тот встретил их лёжа. Выглядел он получше — если сравнивать с предыдущей встречей — но, в целом, вид имел довольно плачевный.

Допрос не вышел. Вернее, в каком-то смысле всё получилось: Селвин охотно и многословно отвечал на вопросы, но итог оказался неутешительным: они не узнали ничего нового, по сути, получив перепев первого разговора с Гарри: делал вид, что разделяет идеи, очень старался не причинять вреда… Снова всплыла история с преследованием Гарри и его «копий», снова прозвучали слова о том, что он только делал вид, что преследует… Гарри посматривал на своих спутников: Робардс сидел с обычным невозмутимым видом, который когда-то так восхищал Гарри, и который он так и не сумел перенять в полной мере, Гермиона время от времени чуть заметно кривила губы то ли с отвращением, то ли с презрением. Спрошенный о смягчающих обстоятельствах, Селвин снова заговорил о возрасте, о собственной слабости, о положении семьи… и о бездетности. Гарри поразился его нахальству: у них ведь уже был разговор на эту тему, закончившийся, как ему казалось, вполне однозначно. Но, впрочем, если заключённому так было угодно…

— Разве у вас нет дочери? — с видимым удивлением спросил Гарри.

— Я ничего не знаю ни про каких дочерей! — взвился узник.

— Я не спрашивал, знаете ли вы, что с ней сейчас, — возразил Гарри. — Я спросил, есть — или была — у вас дочь, или нет.

— Это не имеет отношения к делу, — отрезал Селвин.

— Это имеет отношение к тому, что вы нам сейчас лгали, — жёстко сказал Гарри. — Я жду ответа, мистер Селвин.

— Это не имеет отношения к делу, — упрямо повторил тот.

— Ответьте на вопрос, — сказала Гермиона.

— Это не ваше дело! — огрызнулся он.

— У вас есть… или, во всяком случае, была дочь, — сказал Гарри. — Поэтому ваши слова о собственной бездетности и необходимости продолжить род — чем вы оправдываете свой приход к Волдеморту — ложь. Давайте тогда вернёмся к вашим мотивам: почему вы пришли к Волдеморту? Почему приняли метку?

— А это ещё доказать надо, — вдруг заявил заключённый. — Нет у меня никакой метки. И не было никогда.

Ну вот… наконец-то. Гарри всё ждал, кто же из них первым до такого додумается.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда скажите, что вы делали в доме Ксенофилиуса Лавгуда в компании мистера Трэверса летом 1997 года?

В общем, разговора не получилось — но, во всяком случае, это был нормальный, почти обычный допрос, пусть даже и не самого приятного человека.

Когда они втроём вышли из камеры, Робардс предложил перекусить. Пока они обедали, пока пили чудесный крепкий чай Гермионы, они болтали о всяких не относящихся к цели их визита мелочах — и Робардс, смеясь, в какой-то момент достал из кармана небольшую тонкую книжечку.

— Это ещё что? — Гарри взял её в руки — на тёмной обложке переплелись змея и роза.

— Это… творчество. В некотором смысле, — ответил Робардс. — Жаль, неподсудное.

Гарри попытался открыть книжечку, но у него ничего не вышло.

— Она запаролена, — засмеялся Робардс. — Я пока не отгадал. Но там есть сзади выдержки.

Гарри перевернул её — на обороте было размещено несколько четверостиший. Он скривился и сунул книжку в карман.

— Я потом разберусь. Не срочно.

— Не срочно, — кивнул Робардс.

— А что это? — заинтересовалась Гермиона.

— Это… творчество некоторой части нашей молодёжи, — ответил Гарри. — Ты бываешь в Ночной аллее?

— Нет, — слегка удивилась она, — зачем мне?

— А ты зайди как-нибудь. Вот прямо на пересечении с Диагон-элле.

— А что там?

— Увидишь, — он улыбнулся, но как-то не очень весело. — Не буду лишать тебя… в общем, сама всё увидишь. Только затемно не ходи.

— Почему? Да что там, Гарри?

— Там малолетние идиоты, — сказал Робардс. — Ничего серьёзного, но неприятно.

— Ладно… не хотите говорить — я схожу, — сказала она. — Завтра же.

— Нет, — очень серьёзно возразил Гарри. — Давай, пока мы всё это не закончим, ты одна никуда ходить не будешь. Тем более туда.

— Обещаю, — кивнула она. — Но потом…

— Потом вместе сходим. Если нас не разорвут на ступеньках министерства после суда, конечно, — он засмеялся. — Но давайте продолжим… у нас ещё два допроса.

Эйвери они оставили на потом и сначала отправились к Яксли.

Тот встретил их чрезвычайно приветливо, был вежлив и обходителен, на вопросы отвечал подробно и с удовольствием — ровно до того момента, пока речь не зашла о подробностях и деталях. После чего Гарри почти даже с уважением пронаблюдал, что такое настоящий политик и многолетний министерский работник: такому умению объяснять как собственные, так и чужие поступки, так ярко и красиво каяться, при необходимости можно было если не позавидовать, то, во всяком случае, восхититься. Он и восхищался, продолжая время от времени задавать вопросы — а Гермиона злилась, хотя и не показывала этого. Однако вопросы её становились всё острее и резче — так что даже Яксли в какой-то момент смутился и смешался, впрочем, ненадолго.

С ним они закончили хотя и небыстро, но зато так разозлились все под конец на его бесконечное увиливание и выслащивание своих реплик, что вышли от него не уставшие, а взбудораженные.

— Ну, всё, — сказал Гарри, — теперь последний — и по домам. У нас даже есть шанс на кусочек свободного вечера.

— А МакНейр? — удивился Робардс.

— Давайте с ним завтра! — почти попросил Гарри. — Это будет недолго и не так уж и неприятно… как я надеюсь. И лететь никуда не нужно.

— Он в Лондоне?

— В Лондоне, — Гарри подумал, что для Робардса, наверное, придётся делать портал… или плюнуть уже на конспирацию и просто привести его в дом? Почему нет, в самом-то деле…

— Всё, завтра всё и решим, — решительно сказал он — и они отправились на последний сегодняшний допрос.

Эйвери сидел на кровати и смотрел на окно, на откосах которого багрянцем горело заходящее солнце. На лязг двери он обернулся, а увидев входящих, встал. Выглядел он лучше — болезненность почти ушла, а распущенные, но расчёсанные волнистые волосы придавали его облику нечто средневековое. Впечатление это портили только руки — Гарри увидел, что даже Робардс переменился в лице при их виде, а Гермиона так и вовсе отвела взгляд и быстро начала трансфигурировать стол и стулья.

— Мистер Эйвери, — сказал Гарри, — сейчас будет произведён ваш предварительный допрос. Это Гавейн Робардс, Старший Аврор, и миссис Гермиона Уизли, наш юридический сопровождающий. Сядьте за стол, пожалуйста.

Гермиона тем временем трансфигурировала оный стол и четыре стула, разложила все бумаги и занесла зачарованное перо над пергаментом.

Начали с формальностей: имя, год рождения, обвинения… их было на удивление мало: по сути выходило, что кроме ношения метки, предъявить Эйвери что-то конкретное не представлялось возможным — так же, как и доказать сам факт существования метки. Гарри подумал вдруг, что вот как скажет им сейчас и Эйвери тоже: какая, мол, метка? О чём вы? Ничего такого не знаю, не было у меня никакой метки, докажите! И что им делать? Оставалась, конечно, та жуткая сцена на кладбище во время возрождения Лорда… но, во-первых, лица человека, которого Волдеморт назвал «Эйвери», Гарри не видел, а во-вторых, рук его он не видел тоже, и мало ли, как туда того Эйвери занесло…

Эта мысль его рассмешила, и он, улыбаясь, спросил:

— В каком году и почему вы приняли метку?

И почти пожалел, когда узник ответил:

— Я не помню точный год. Вскоре после окончания школы. Мне было лет восемнадцать или девятнадцать тогда.

— Почему вы приняли метку? Отвечайте правду, пожалуйста, — попросил он.

— Я уже говорил вам, — неожиданно улыбнулся узник — улыбка вышла тёплой и слегка озорной, — я сделал это назло отцу. Он был в бешенстве, когда узнал это. Я думал, что он меня убьёт.

— Но он не убил.

— Нет… но попробовал, — Эйвери вновь улыбнулся. — Но разве это имеет отношение к делу?

— Ответьте, пожалуйста: что значит попробовал? — уточнила Гермиона.

— Он использовал Смертельное заклятье, — ответил узник. — Правда, не в меня, а рядом.

— Аваду? — переспросила она недоверчиво — Эйвери кивнул, потом, спохватившись, произнёс вслух:

— Да.

— Я правильно понимаю: ваш отец пытался убить вас? — повторила она.

— Не совсем, — возразил он. — Он не пытался… он собирался — а потом передумал.

— Почему? — спросил Робардс.

— Думаю, потому что я поздний ребёнок, — очень спокойно ответил узник. — Вряд ли у него могли быть другие дети в том возрасте.

— Это единственная причина? — уточнил Гарри.

— Понятия не имею, — улыбнулся Эйвери. — На мой взгляд, да…

— Сколько у вас палочек, мистер Эйвери? — спросила Гермиона.

— Одна, — удивился тот.

— Это та палочка, которую конфисковали у вас при аресте?

— Да…

— Мы проверили её — на ней нет ни одного непростительного. Как вы это объясните?

— Я ими никогда не пользовался, — просто сказал он. — Я ведь не боец.

— А чем вы занимались в организации, называющейся «Упивающиеся смертью»?

— Я… даже не знаю, как это назвать. Я переводил иногда какие-нибудь редкие тексты… искал какую-нибудь информацию в книгах. В рейды меня почти не посылали…

— Почему?

— Ну… я не боец, — повторил он смущённо. — Не то, чтобы я боялся… я просто… ну, от меня бы не было толка.

— А когда вы всё же участвовали в рейдах, что вы там делали? — уточнила Гермиона.

— Я… ничего не делал, — он произнёс это словно бы виновато и пояснил: — Я не пытаюсь оправдаться, поймите! Мы все виновны… Я просто действительно не боец. Я… теряюсь в бою. И я не самый смелый человек в мире. Но я по-своему виноват не меньше…

— В чём вы виновны? — спросил Гарри.

— Да во всём… мы все вместе делали это. В каком-то смысле так даже хуже… я просто сидел за книгами, но я же находил в них… разное. Чем потом пользовались в тех же рейдах. Так что я виновен, — повторил он.

Это было необычно и немного странно — такое не просто признание, но почти подчёркивание своей вины. Гарри с интересом посмотрел на узника.

— Вы полагаете, что находитесь здесь заслуженно? — спросил он.

— Да, вполне, — кивнул тот.

— Вы признаёте свою вину? — спросила Гермиона.

— Да, — вновь кивнул тот. — Конечно.

— У вас есть какие-нибудь смягчающие обстоятельства?

— Нет, — кажется, удивившись, ответил он. — Какие обстоятельства… я же прекрасно понимал, что я делаю. Я трус, возможно, но совсем не дурак.

— Как вы полагаете, — спросила Гермиона, внимательно на него посмотрев, — вы отсидели уже достаточно?

— Не думаю, — помолчав, отозвался тот.

— Нет? — удивилась она. — Вы не хотели бы выйти отсюда?

— Хотел бы, конечно, — он мягко улыбнулся. — Но вы же спросили другое.

— Вы никого не убивали, — проговорила Гермиона задумчиво.

— Нет, — кивнул он. — Но это же не обязательно делать лично. В общем-то, я виновен куда больше любого боевика. Я, — он облизнул губы, — я ведь знал, над чем он работает. Пожалуй, можно сказать, что мы работали вместе, — он замолчал.

— Продолжайте, пожалуйста, — попросила Гермиона.

— У вас нет воды? — спросил узник, снова облизывая губы.

— Да, конечно, — Гарри сделал стакан и, наполнив его водой из палочки, протянул узнику. Тот взял — очень неловко, пальцы его практически не гнулись, но было видно, что он давно к этому приспособился — и жадно выпил залпом. Поставил осторожно на место и снова заговорил:

— Спасибо. Я не знаю, о чём вам ещё рассказать… над чем мы работали?

— Да. Расскажите.

— Он интересовался разными формами бессмертия, — ответил Эйвери. — Он очень много об этом знал… я думаю, его очень пугала физическая смерть — не знаю, почему именно физическая. Он… очень странно относился к душе.

— Чем странно? — продолжала вести допрос Гермиона.

— Мне кажется, он воспринимал её как некий… предмет. Которым можно так или иначе манипулировать. Как такое невидимое тело, что ли… я так до конца толком этого и не понял, — признался он, — мне это слишком… странно и дико. Я пытался когда-то ему объяснить, что душа… это совсем другое. Но не преуспел, — он улыбнулся грустно.

— Вы об этом жалеете?

— Я полагаю, если бы у меня получилось, многих смертей можно было бы избежать… хотя я и не уверен ни в чём, конечно. Не знаю.

— Вы знаете, что такое душа? — неожиданно спросила Гермиона.

— Я знаю, чем она точно не является, — улыбнулся Эйвери. — И по каким законам точно не развивается. Это не совсем то, что вы спрашиваете, но на ваш вопрос у меня нет ответа.

— Вы очень строги к себе, — сказал Гарри.

— Я объективен, — возразил Эйвери. — И я стараюсь быть честным.

— Вы понимаете, что, возможно, лишаете себя этим возможности на освобождение?

— Я понимаю, — кивнул тот. — Ну, что же поделать. Я никогда не любил врать.

— Вы когда-нибудь принимали участие в планировании каких-нибудь боевых операций? — спросила Гермиона.

— Нет, что вы… я не стратег — я же не…

Он запнулся и замолчал почти что испуганно.

— Вы не? — повторил Гарри с нажимом. — Не кто?

— Не Тёмный Лорд, — рассмеялся узник. — Я чуть не проболтался, — признался он. — Но я не Каркаров. А чуть не считается.

— Кто у вас занимался подобным планированием?

— Тёмный Лорд, — повторил он с улыбкой.

— Мы можем применить к вам веритасерум, — напомнил Гарри.

— Разве на это не нужно моё согласие? — возразил Эйвери.

— Нужно, — сдержав улыбку, кивнул Гарри. — Вы его не дадите?

— Теперь нет, разумеется, — он улыбнулся снова.

— А я не назвал бы вас трусом, — сказал Гарри.

— Трусость и предательство часто ходят вместе, но это всё-таки не одно и то же, — возразил узник. — У меня не так много осталось — хочется сохранить остатки самоуважения.

— Итак, боевые операции вы не планировали, — сказала Гермиона. — А не боевые? А, скажем, политические?

— Я не стратег, — повторил узник. — Нет, я этим не занимался.

«Зато Руквуд занимался, — подумал Гарри с внезапной злостью. — Наверняка. А теперь это ещё и значения не имеет».

Больше ничего нового Эйвери им не сказал, и допрос скоро был завершён.

Выйдя из камеры, Робардс спросил с усмешкой:

— Номер три?

— Верно, — засмеялся Гарри.

— А будет ещё один?

— Сам думай, — весело сказал Гарри. — Что думаешь о третьем номере?

— Даже не знаю… мне кажется, он вовсе не рвётся выйти отсюда.

— А мне кажется, что у него просто совесть есть, — улыбнулся Гарри. — Что странно, конечно, учитывая все обстоятельства. Но приятно. Всё, по домам.