Однажды двадцать лет спустя (джен)

Относительно раннее возвращение домой Гарри и Гермиона отпраздновали большим общим ужином и долгой застольной беседой. Сказать Джинни про Руквуда он пока так и не решился, уговорив себя, что разговор будет тяжёлый и вполне ждёт до выходных.

Спать все разошлись рано — назавтра предстоял ещё один долгий и непростой день.

Но спать на сей раз не вышло.

Гарри проснулся часа через полтора — голова была переполнена мыслями. Какое-то время он лежал, то глядя в стену, то честно пытаясь снова заснуть, пока не поймал себя на мысли о том, что очень хочет обсудить всё это с… Малфоем. Потому что, во-первых, он хорошо знает тех, о ком Гарри думал, а во-вторых, попросту больше не с кем. Ибо, а с кем? С Гермионой? Она своя, она всё понимает, она знает кучу всего — но она не знает того же Руквуда. А Малфой знает… знал. К тому же, Гермиона и так наверняка сделает всё, чтобы тот остался в Азкабане — но она и так это сделает, обсуждай не обсуждай. А Малфой может придумать что-то ещё… да и, признался он себе, наконец, он просто привык к их ежевечерним беседам и, похоже, соскучился.

Имеет, в конце концов, право.

Гарри тихо встал и оделся. На часах было около половины второго — он подумал, что, наверное, поздновато уже для визита, но решил рискнуть. В конце концов, мало ли… Нарцисса вот говорила, что Люциус полуночник.

Камин перенёс его в холл Малфой-мэнора. Тут же возник эльф, ничуть ему не удивившийся и приветствовавший его с неожиданным энтузиазмом.

— Хозяин велел проводить гостя к нему! — сказал он.

— Веди, — кивнул Гарри.

Надо же… велел. Круглосуточно, что ли?

Тот провёл Гарри уже знакомым путём — в кабинет.

Люциус и вправду не спал — но был уже в халате, который, впрочем, внешне немногим отличался от мантии. Он сидел в кресле у открытого окна — в комнате, несмотря на тёплый вечер, горел камин, но жара от него особого не было — вероятно, зажжён он был больше для уюта, чем для тепла.

— Доброй ночи, — поприветствовал он Гарри. — Рад вас видеть… я скучал. Устраивайтесь. Чаю?

— Даже не знаю… давайте, — кивнул Гарри, устраиваясь в соседнем кресле. Из окна тянуло ночной прохладой и пахло водой, травой и цветами.

— Или вина? Виски? Коньяк? — засмеялся Малфой. — Хотя я так спою вас… пусть будет чай. — Он щёлкнул пальцами и отдал соответствующее распоряжение эльфу. — Как ваши дела?

— Отдел Тайн будет требовать опеки над Руквудом, — сразу выложил Гарри то, с чем пришёл.

Малфой замер, изумлённо на него глядя.

— Отдел Тайн?! — переспросил он.

— Отдел Тайн. Мы говорили сегодня. Вчера я объявил о пересмотре и допросил Руквуда — а сегодня утром они уже были у министра.

— Быстро… однако, — он задумался. Эльф принёс чай с кексом, маленькими бутербродами и фруктами, придвинул столик, расставил всё и исчез — Люциус всё это время молчал, потом сказал досадливо: — Да, неприятно. И неожиданно. Но я не знаю, как сражаться с невыразимцами. Боюсь, что они его получат. Мне очень жаль, Гарри, — мягко добавил он.

— Я надеялся, вы что-то придумаете, — признался тот, беря чашку и делая глоток.

— Я попробую, конечно… но, боюсь, тут вы меня переоценили. Но я подумаю, обещаю. Как неприятно, что это именно Руквуд….

— Вы тоже его не любите, — заметил Гарри. — А почему?

— Да я очень много кого не люблю, — засмеялся Люциус. — Я, собственно, скорее люблю очень немногих… я же не вы, мне и по статусу не положено, — он опять рассмеялся. — А что до Руквуда… он всегда мне представлялся крайне неприятным человеком. Холодным, рассудочным… куда холоднее того же Лорда, — он улыбнулся. — Такой... человек без эмоций. С ним было очень неприятно даже просто разговаривать. Но вы же его допрашивали… каковы ваши впечатления?

— Ужасно, — тоже улыбнулся Гарри и, взяв один бутерброд, обнаружил, что голоден. — Вот вы бы с ним могли разговаривать со всеми этими его… уточнениями.

— А, — широко заулыбался Люциус, — да… была у него такая особенность. Мне порой казалось, что он хуже эльфа: тем ведь тоже нужно давать как можно более конкретные распоряжения. Так и тут… а то он так дико их порой трактовал. Можете, кстати, с Нарциссой поговорить: он же тоже тут жил у нас… как и все остальные. Тогда. Она с ним, кажется, больше общалась — если это можно, конечно, так назвать. Она часа через три уже встанет.

— Она всегда так рано встаёт? — удивился Гарри.

— Более или менее… она просыпается на рассвете — сейчас лето, светает рано. Так что вы встретитесь, если хотите… а что до Руквуда — тут вы неправы, мне с ним тоже было сложно и неприятно. Я не понимаю таких людей… но они с лордом понимали друг друга прекрасно. Во всяком случае, до его… возвращения, — он скривился. — Мне, правда, всегда казалось, что вернулось какое-то не совсем человеческое существо. С тех пор, как вы сказали мне про хоркруксы, многое стало понятнее… а скажите, на каком основании они хотят получить Руквуда? Невыразимцы.

— Вы будете смеяться, — невесело улыбнулся Гарри. — На том же, что и мы — Рабастана.

Он произнёс это, не задумавшись: «мы», «Рабастан»… Люциус поглядел странно, но никак это не прокомментировал — сказал удивлённо:

— Да… забавно. Но уникальность же, как я понял, требуется доказать? Руквуд, бесспорно, в чём-то действительно уникален… я никогда не видел столь… равнодушного существа.

— Ну что ты, — раздался от двери голос Нарциссы, — он вовсе не равнодушный… по-своему. Доброй ночи, Гарри, — она вошла в комнату, как обычно, идеально одетая и даже причёсанная — пусть волосы и не были уложены в причёску. Мужчины встали — она подошла к ним и поцеловала — сперва мужа, а потом вдруг и Гарри, легко коснувшись губами его щеки, чем ужасно его смутила. — Я просила эльфа разбудить меня, если вы вдруг придёте ночью.

— Будешь чай? — Люциус уже придвинул к столику ещё одно кресло и сотворил третью чашку.

— Ночной чай? Что может быть лучше? — Она села — Гарри оказался между супругами — и приняла чашку из рук мужа. — Спасибо. Я невольно услышала последнюю фразу… я думаю, что ты просто его не понимал. Как, впрочем, и я. И все мы. Он был… немного сложнее, как мне кажется. А почему вы вдруг вообще помянули Руквуда?

— Отдел тайн будет требовать на суде передачи его под их опеку, — пояснил Гарри с горечью.

— Как ужасно, — сказала она сочувственно. — Гарри, я очень сочувствую вам… и Молли. И Артуру, конечно. Этого никак нельзя избежать? — обернулась она к мужу.

— Не представляю пока, как… но я подумаю, — пообещал он. — А ты лучше объясни, что имела в виду.

— Я думаю, это лучше показать — вам обоим. У тебя свободен сейчас лабораторный Омут Памяти?

— Лабораторный? — удивился Гарри.

— Ну, разумеется, — пояснил Люциус. — У нас есть личные — но их, как вы знаете, никому не дают… и есть небольшой лабораторный, который как раз используется для таких целей. Я принесу.

Он ушёл.

— Вы что, часто так делаете? — спросил Гарри у Нарциссы, задумчиво крутившей в пальцах чайную ложку.

— Конечно… так куда проще. Ни я, ни Люциус не являемся достаточно хорошими легилиментами… да и потом, это всё-таки немного другое. Показать часто быстрее, точнее и проще, чем рассказывать, вы так не думаете?

— Не знаю. Нет… не думал об этом.

— Подумайте, — предложила она. — У вас очень усталый вид… тяжело?

— Ну… непросто, — кивнул он. — Но это как раз было ожидаемо… чего я никак не ждал — так это Руквуда и невыразимцев. Вы его хорошо знали?

— Не слишком… но была пара моментов, которые, возможно, помогут вам понять, как с ним разговаривать.

— Он вам нравился?

— Он? — она слегка удивилась. — Мне кажется, он не может нравится… нет. Но он был куда лучше того же Джагсона, к примеру. Или Грейбека.

— У вас здесь и Грейбек был? — нахмурился Гарри.

— Да здесь кого только не было, — вздохнула она. — Вы знаете… зато, когда всё это закончилось, я поняла, что на самом деле не боюсь больше ни-че-го. — Она произнесла это по слогам и улыбнулась. — Кроме самых простых вещей, таких как смерть и болезнь близких. А больше — ничего. И меня почти что всё радует. Вот ваша жена удивлялась, что я не рассердилась, когда меня дети облили водой… помните?

— Ещё бы. Мне до сих пор неловко…

— И зря! — она улыбнулась снова. — До всего этого ужаса я бы пришла в ярость, конечно… а сейчас… это же так чудесно: дети, играют… шалят. Нормальные здоровые дети должны играть и шалить. И они ничего не боятся, и немножко ещё не умеют думать… это жизнь. Нормальная жизнь, Гарри… вы понимаете? Это нормально — когда дети ставят ведро воды на дверь комнаты, чтобы кого-то так подловить… ненормально, когда вместо ведра воды у тебя дома за дверью Грейбек или дементор. Поэтому ведро — это весело. Я очень люблю всё нормальное с тех пор. — Она тихо рассмеялась.

— Дементор? — переспросил в ужасе Гарри.

— Ну, не могу сказать, что их было здесь много… но они же присоединились тогда к Лорду. Так что встречались… порой. Нечасто, правда. И они вели себя смирно. Но неприятно, — она вновь рассмеялась. — Или вот боггарт… у нас нет никакой домашней нечисти, мы за этим следим — а тогда они расплодились… очень неприятно, открыв шкаф поутру, увидеть там, к примеру, мёртвого мужа. Или сына. Или обоих. Так что ведро воды на голову — это просто чудесно и очень весело, можете мне поверить, — она вновь тихо, почти что неслышно рассмеялась.

Вернулся Люциус с Омутом — очень красивым, будто бы оплетённым резными каменными розами и виноградными листьями. Правильно истолковав взгляд Гарри, сказал весело:

— Это же лабораторный Омут Памяти, они веками хранятся… их часто делают очень изысканными. Это личные обычно попроще — всё равно закопают. Прошу вас, там сейчас чисто.

Нарцисса вынула из головы сперва одну серебристую нить, а потом и вторую, и опустила одну в Омут, а вторую в наколдованную мужем пробирку.

— Я думаю, тебе это тоже может быть интересно, — сказала Нарцисса ему. — Прошу вас, господа.

Гарри нырнул первым.

Холл Малфой-мэнора. На улице ливень… двери распахиваются, и на пороге возникает группа оборванных людей — Гарри узнаёт Долохова, всех трёх Лестрейнджей, Руквуда, Джагсона, Треверса, Мальсибера… вероятно, это ночь их побега. Они грязные, с одежды и волос течёт вода. С ними Лорд — он уводит с собой вышедшего ему навстречу Люциуса Малфоя и Долохова, с явным презрением одним движением палочки наложив на него очищающие чары — а остальные остаются в холле. Перед ними стоит Нарцисса — в тёмной мантии, она всё равно кажется светлым пятном на фоне этих грязных и измученных людей. К ней подходит сестра — они обнимаются, Гарри видит мельком странное выражение на лице Нарциссы, но она закрывает глаза, и опознать его не удаётся…

…Толпа постепенно разбредается по дому… Гарри видит братьев Лестрейнджей: младший рыдает на постели — он раздет, вымыт и лежит, завёрнутый в одеяло, старший сидит рядом с ним и поит чем-то, поддерживая за плечи и говоря что-то, он тоже вымыт, мантия на нём явно чужая: она ему широка, а рукава, наоборот, коротки… Нарцисса стоит в дверях, на её лице жалость смешивается с недоумением, она хочет что-то сказать, но просто молча выходит… Беллатрикс — всё ещё грязная, в арестантской робе, говорящая Нарциссе что-то удивительно злое и обидное, иногда сбиваясь на визгливый смех… Трэверс с Джагсоном в гостиной, сидят в тех же грязных и мокрых робах в креслах, завернувшись прямо поверх них в пледы, пьют что-то крепкое и едят — жадно хватая куски руками и помогая себе ножом… на паркет с них течёт вода, эльф пытается вытирать грязную лужу, но подойти ближе явно боится — Нарцисса тоже к ним не подходит, стоит в дверях, а после уходит тихо… Мальсибер сидит на кровати — раздетый, но грязный, завёрнутый, кажется, в плед… ему плохо, он кашляет кровью — Нарцисса подходит к нему, он хрипит, вновь заходясь кашлем, а в глазах его читаются страх и ненависть… Опять Беллатрикс — швыряет в стену какие-то хрупкие вещи, рядом закрытая дверь — Нарцисса подходит, та оборачивается, кривит губы — в глазах у неё злые слёзы — и она снова швыряет что-то в ту самую дверь…

…Маленькая гостиная: устремив взгляд в камин, прямо перед ним стоит мужчина, и отблески пламени пляшут в стеклах очков — он чисто одет и не только вымыт, но даже его волосы высушены и собраны в аккуратный хвост. В длинных пальцах зажата палочка, однако его внимание полностью поглощено огнем. Он ничего не делает — просто смотрит спокойно в камин. Руквуд. Кажется, не так уж сильно он и переменился, хотя, конечно, выглядит он куда лучше, чем несколько часов назад. Вокруг грязь: паркет весь в лужах и пятнах… Нарцисса — бледная, совершенно измученная, волосы кое-где выбились из причёски, но она этого явно не замечает — останавливается и вдруг говорит:

— Вас совсем не смущает, что вокруг вас грязь пятнами по паркету? — потом разворачивается и, хлестнув его яростным взглядом, уходит.

…Снова темно и Лестрейнджи… Рабастан в постели, Родольфус сидит рядом с ним, в изголовье, на его плечи наброшен плед, голова брата лежит у него на коленях, тот шепчет, знакомо сжимая в своих руках его руку:

— Я очень хочу спать… очень хочу — и не могу… Сделай что-нибудь, пожалуйста, Руди, сделай что-нибудь, иначе я просто сойду с ума… Мне всё время кажется, что мы ещё там… Пожалуйста… Пусть даже сон без сновидений… я не могу больше, не могу…

— Я сделаю, — кивает тот, гладя волосы брата.

Нарцисса сидит в изножье кровати и смотрит на них с жалостью и испугом…

Открывается дверь — в комнату входит Снейп. Родольфус оборачивается на него, хмурится:

— Где тебя носит? — грубо и досадливо спрашивает он вошедшего. — Он спать не может… дай ему что-нибудь — что угодно, пусть даже зелье без сновидений.

Тот молча, холодно смотрит на них троих, потом кивает:

— Дам. Что ещё?

— И мне тоже, — добавляет Родольфус. — Без сновидений.

— Ему нельзя его долго пить, — говорит Снейп, кивая на Рабастана. Родольфус вскидывает на него ледяной взгляд:

— Я не спрашивал, что ему можно, а чего нет. Я сказал тебе, что нужно сделать. Мне повторить?

Тот смотрит… изучающе, потом усмехается и отвечает:

— Не стоит. Я передам, — и выходит.

— Я схожу с ним, — говорит Нарцисса. — Я принесу сейчас.

Родольфус кивает, а Рабастан говорит благодарно:

— Спасибо, Цисси… ты извини нас, мы просто…

— Всё хорошо, — она улыбается. — Я скоро вернусь, — и уходит.

…Вновь Трэверс с Джагсоном… Нарцисса подходит слишком близко, они замечают её — на неё обрушивается поток скабрезностей, Трэверс хватает её за край мантии — она отмахивается рукой, в которой зажата палочка, заклинание складывает его пополам и он кулем валится ей под ноги — Джагсон хохочет…

…Опять Беллатрикс — сидит под той самой дверью и раскачивается, вцепившись себе в плечи обломанными ногтями, Нарцисса подходит к ней, присаживается на корточки, начиная говорить что-то вроде: «Я так рада видеть тебя, наконец!» — И слышит в ответ дикое: «Я надеюсь, Лорд заперся там, чтобы выпотрошить твоего предателя-мужа, сестрёнка».

…И снова гостиная с Руквудом у камина. Она изменилась: на полу больше нет пятен, грязь размазана по нему равномерным, практически идеальным слоем. Руквуд поднимает голову, глядит на подошедшую к нему Нарциссу и говорит тем же спокойным, нейтральным голосом:

— Пятен больше нет.

Нарцисса оглядывается… и, резко отвернувшись, делает пару шагов, останавливается, споткнувшись на ровном месте. Она стоит почти спиной к Руквуду, но Гарри видит её лицо: она пытается удержать слёзы, запрокинув голову, но не может, и они проливаются, Нарцисса дышит совершенно неслышно, приоткрыв рот — губы сейчас кажутся почти окровавленными, настолько они яркие… Она спрашивает очень ровно:

— Зачем вы это сделали?

— Что «это»? — вежливо уточняет он.

— Зачем вы размазали грязь по полу? На секунду я подумала, что это такая изощрённая шутка, — говорит она — голос у неё настолько ровный, что кажется неживым.

Гарри кажется, что у неё сейчас будет истерика — но нет, ничего подобного: она просто стоит изваянием и глядит в потолок, бесшумно дыша и пытаясь справиться со слезами. Её руки дрожат, она вся дрожит, но, кажется, не чувствует этого.

— Упорядочить хаос можно разными методами, — очень спокойно отвечает он.

Она вздрагивает и обнимает себя руками — губы дрожат, но она держится — Гарри видит, как она зачем-то слизывает слёзы со своих губ и как трепещут её ноздри.

Руквуд вдруг поднимается, делает шаг к ней и так же нейтрально и чрезвычайно вежливо говорит:

— Простите, мой внутренний хаос порождает внешний.

Одним взмахом палочки он убирает всю грязь с пола — в паркете теперь даже отражаются сполохи огня в камине, грязи больше нет даже на подоле платья Нарциссы и на её светлых атласных туфельках. Второй взмах палочки — и у неё в руках оказывается чашка с горячим чаем, третьим он придвигает к ней стоящее поодаль кресло, на спинке которого лежит аккуратно сложенный плед. Нарцисса ставит чашку с чаем на его ручку — слышен тихий звон, её руки дрожат, и чашка бьётся о блюдце — берёт плед, заворачивается в него и садится, берёт в руки чашку, оставив блюдце на ручке, и молча сидит так какое-то время.

Руквуд отворачивается, возвращается на своё место и вновь переводит взгляд на огонь.

Какое-то время они так молчат, потом она выпивает чай, ставит чашку на блюдце и спрашивает:

— Я видела Беллу. Там… как там? В Азкабане?

Он отвечает не сразу — кажется, он что-то обдумывает, прежде чем ей ответить:

— Там дементоры. И там нет огня.

— Вы поэтому всё время на него смотрите? — Нарцисса глядит, наконец, на него. — О чём вы сейчас думаете? — тихо спрашивает она.

— О том, что движение пламени можно описать формулой.

— А какой? — слабо улыбается Нарцисса.

Он ненадолго задумывается — а потом отвечает, продолжая глядеть в огонь:

— Пламя — это симфония мельчайших частиц материи, стремящихся распасться и объединится вновь, — спокойно и серьёзно говорит он. — Огонь — это прародитель энергии. Огонь — это неукротимое стремление одержать победу, добиться своего, настойчиво преодолеть любые препятствия. В глубине нас всегда будет светить и греть часть того огня, что зажегся при сотворении мира, — он вдруг смотрит ей прямо в глаза, а потом отворачивается.

Он замолкают, и какое-то время они сидят в тишине. Постепенно она перестаёт плакать и дрожать, потом, наконец, поднимается и говорит ему:

— Пойдёмте, я покажу вам вашу комнату. В ней тоже есть камин, я скажу, чтобы его затопили.