Посмотри в глаза чудовищ (джен)

Эннора кивнула, и снова на её прекрасном лице ничего не отразилось:

— Да. Я понимаю. Вы считаете, с моей стороны неэтично давать показания против родителей и братьев?

— Я считаю, что решать здесь только вам, — сказал Лестрейндж. — Но у вас есть право ничего не говорить.

Она кивнула снова и сказала:

— Спрашивайте, — и вдруг добавила неожиданно жёстко: — Они убили их. Их всех. Я расскажу, — и Гарри увидел, как её руки сжались в кулаки.

— Вы их любили? — спросил Лестрейндж негромко. — Тех, кто были вашими рабами.

— Да, любила, — её губы дрогнули и она сморгнула. — Не всех. Оливия, — начала перечислять она и повторила: — Оливия. Мэриан. Сара. Лилиан. Ида. Тина. Нед. Тристан. Брайан. Майкл. Хлоя. Иви. Эдит. Грегори. Они правда всех убили? — она вдруг прервалась, и её взгляд стал… Гарри никак не мог определить его: она смотрела так, словно то ли что-то ищет, то ли ждёт.

— Ваш отец сказал так, — ответил Лестрейндж, — и у нас нет причин ему не верить.

— Папа, — прошептала Эннора — и умолкла.

На сей раз надолго.

Её глаза медленно наполнились слезами, но она не отвернулась, а просто достала из кармана платок и прижала к глазам. Она плакала почти беззвучно, совсем тихо, но Гарри почему-то чувствовал себя мучительно неловко. Он даже отвернулся, но это мало помогло, и Гарри просто закрыл глаза.

— Оливия и Мэриан меня вырастили, — тихо заговорила Эннора, и Гарри открыл глаза. — Я плохо помню Оливию, я была совсем маленькая, когда она исчезла. Но я помню, что у нас был секрет. Я называла её мамой, когда родителей не было рядом. Она была такая грустная и тёплая, — голос Энноры снова дрогнул, и она стиснула губы, успокаиваясь. — Потом она пропала и появилась Мэриан. Мы с ней играли в слова и в кошачью колыбель и тесто делали… лепили из него пироги, печенье… — слёзы снова потекли по её лицу, и Эннора вновь прижала к нему платок. — Я по ним скучаю, — прошептала Эннора. — И по Лилиан. С ней я была уже взрослой… она исчезла вскоре после ареста папы, — она замолчала, с силой прижав к лицу платок, и в палате стало тихо. Пёс вдруг встал на задние лапы и положил передние Энноре на колени, и она, удерживая платок у лица, подхватила его одной рукой и подняла. Он встал задними лапами на её колени, положил передние на плечи и ткнулся носом в лицо.

И вдруг взвыл.

Этот вой ни капли не напоминал собачий — так, Гарри помнил из продвинутого курса волшебных тварей в Академии, вопят баньши. Он вздрогнул и заметил, что и Лестрейндж тоже, и они переглянулись.

А Эннора просто обняла собаку, сунув платок в рукав, и прижала к себе, и он, замолчав, принялся вылизывать её лицо. Она какое-то время так сидела — пёс успокоился и просто стоял теперь на задних лапах, обнимая её за шею и положив голову Энноре на плечо. Наконец, Эннора заговорила снова:

— Ида научила меня читать по Брайлю и писать. Она была такая мягкая, большая, и очень терпеливая и добрая. У меня плохо получалось поначалу и я сердилась, но она ни разу на меня не закричала. У неё были такие волосы… почти что как у Маркуса, но длинней и жёстче. А Тина… с Тиной мы дружили. Она учила меня биологии, и она так много знала! И рассказывала мне о разных странах. И мы с ней… я думаю, что это я виновата в том, что она исчезла, — Эннора снова сжала губы, но не заплакала на сей раз, а посмотрела на Лестрейнджа, и её лицо вдруг показалось Гарри застывшей маской. — Мы говорили о побеге. О том, что теперь, когда дома нет моего папы, это может получиться. И о том, что она никогда меня не бросит и поможет. И что если для волшебников я чудовище, то для магглов нет — они же ведь не будут знать, кто я. Что мы уедем в Новый свет — я ведь могу трансфигурировать себя, и она так пронесёт меня на самолёт.

— Вы можете себя трансфигурировать? — удивился Лестрейндж. — В неживой предмет?

— Конечно, — Эннора, кажется, немного удивилась. Пёс опустился на её колени всеми лапами и свернулся на них, глядя на авроров. — Мы с ней потренировались и Тина говорила, что из меня получается замечательное кожаное пальто.

— Кожаное, — повторил Лестрейндж. — Разумно. Хотя я, признаюсь, всё равно не понимаю, как вы это делаете.

— Не видя? — понимающе спросила она. — Я ведь всё равно представляю, какое оно. Только цвет изобразить правильный не могу, но Тина говорила, что пальто может быть любого цвета. У меня обычно получалось светлое. Как моя кожа.

— Удивительно, — проговорил Лестрейндж негромко. — Извините, что я перебил вас. Продолжайте.

— А потом она пропала, — сказала Эннора. — Как все остальные. Просто в одно утро её не оказалось в её кровати. Мама сказала, что Тине пришлось уйти, но я ей не поверила. Она меня не бросила бы!

— Это произошло уже после того, как вашего отца арестовали? — зачем-то переспросил Лестрейндж.

— Да. И это мама что-то с нею сделала, — голос Энноры стал немного глуше. — Я даже тогда это поняла. Но мама ничего не говорила. Сказала только, что я уже взрослая и всему научилась, и что учителя мне больше не нужны. У меня осталась от неё одна вещь — она мне подарила на шестнадцать лет, и я спрятала. Я должна буду отдать их её родным? — спросила она, и её подбородок дрогнул.

— Я пока не знаю, — очень сочувственно проговорил Лестрейндж. — Но она может помочь её найти… что это за вещь?

— Часы, — ответила Эннора. — Только они странные. И не работают. Тина говорила, что они электронные. Они такие странные на ощупь.

— Вы нам их покажете? — попросил Лестрейндж, и Эннора ответила с тихим вздохом:

— Да.

— Расскажите о других, — попросил Лестрейндж после паузы.

— Нед научил меня древнегреческому, — вновь заговорила Эннора. — Он был уже не очень молодым, и у него была густая борода. Он тоже очень много знал… почти как Тина, но я тогда её ещё не знала. И другое. Он мне рассказывал про Древнюю Грецию и Древний Рим, и про другие древние цивилизации… про Персию, шумеров… Он поначалу очень волновался: его дочка должна была родить ребёнка… сына, и он надеялся, что вернётся и увидит его… но не увидел, да? — спросила она, и её подбородок снова дрогнул.

— Я боюсь, что нет, — тихо ответил Лестрейндж.

— Тристан учил меня математике, — продолжила она, немного помолчав. — Их было пятеро, тех, кто учил меня ей, но Тристан и Майкл были лучшими… Тристан был молодой совсем, мы с ним играли — это было весело… я была маленькой, и он меня иногда подбрасывал почти под потолок…

Она умолкла, а Гарри думал, что все эти люди были ей намного ближе родной матери. Да и отца… и братьев. И что она всё время теряла тех, кого любила — и кто любил её. Или заботился, по крайней мере. Постоянно…

— Брайан научил меня играть на флейте, — заговорила она снова. — Он был очень добрым и весёлым, и очень любил музыку… и свою невесту… — её голос стал тише. — Он надеялся вернуться к ней… сбежать… а потом стал грустным и несчастным… я была маленькой и не до конца могла его понять… Я пыталась его развеселить, но у меня не получалось, — она замолчала, глядя прямо перед собой. — Потом я, кажется, сказала папе… и скоро Брайан исчез…

Её голос стал совсем тихим, и она умолкла.

— Мне жаль, — сказал после долгой паузы Лестрейндж.

— Он мне сказал, что Брайан вернулся к своей невесте, — тускло проговорила Эннора. — Я поверила… тогда… и почти не расстроилась, хотя скучала…

Она снова замолчала, а потом заплакала, совсем беззвучно: слёзы просто потекли, и она какое-то время с ними ничего не делала. А потом пёс снова встал на задние лапы, положил передние ей на плечи и начал облизывать лицо Энноры. Она обняла его и прошептала — едва слышно:

— Рики…

— Хотите, мы прервёмся? — предложил Лестрейндж, но Эннора возразила:

— Нет, — она порывисто прижала к себе пса и поцеловала и так замерла, зажмурившись. Потом открыла глаза, посмотрела на авроров и заговорила: — Ещё были Хлоя, и Эдит, и Грегори… мы просто учились вместе и дружили. Мы были ровесниками… Грегори научил меня громко свистеть, — она снова взяла платок и, опустив пса себе на колени, обтёрла лицо. -А Хлоя — заплетать волосы… мы делали друг дружке сложные причёски. У неё были такие волосы… чудесные… мягкие и длинные, тяжёлые… густые… А Эдит влюбилась в Ричарда — он был наш ровесник… это было так… так… — она задумалась, пытаясь подобрать слова. — Так на птиц похоже, — сказала она наконец, и Гарри от удивления не удержался:

— Почему?

— У них такое же настроение весной, — ответила она. — У нас в саду их много… я люблю их слушать. Мне очень нравилось… а потом папа увидел, как они целуются, — закончила она неожиданно резко и снова сжала губы почти в нитку. — И Ричарда больше не было. Папа тогда сильно разозлился — как никогда до этого. Когда он исчез, Эдит стала такой печальной… но я не хотела, чтобы она тоже исчезла — я помнила про Брайана, и никому не говорила… но мама после папиного ареста всё равно её… Эдит тоже исчезла, — она погладила лежащего на коленях пса и замолчала. — У меня осталась только Тина… а потом не стало и её. Мама приводила мне других рабынь… но они… они все были ужасно напуганными. Был ещё Нил — его ещё папа привёл, он мы с ним занимались математикой, но потом не стало и его. Мама мне сказала, что если бы я училась в Хогвартсе, я бы его уже закончила, а значит, больше учителя мне не нужны. А потом она мне начала приводить этих мужчин, — Эннора странно свела плечи. — Сначала просто, а потом она начала поить их чем-то. И они стали очень странные и навязчивые. Всё время ко мне лезли. Приходилось их заколдовывать, и дверь в спальню тоже. Мама сердилась и уговаривала меня, но я не соглашалась. Я так не хочу.

— Ещё бы! — не сдержался Гарри.

— Я бы тоже не хотел, — сказал Лестрейндж. — Вы не устали?

— Нет, — Эннора вновь погладила своего пса. — Я вам не обо всех рассказала. Их было гораздо больше…

Они проговорили ещё часа два. Эннора рассказывала о Камилле и Мелиссе, о Роберте и о Барбаре, о другом Брайане, об Энтони, Дуайте, Джерри и Шейне, об Уильяме и Скотте, о Джаспере и Майсле, о Ниле, Кайле и о Тимоти. И о своих маленьких подружках и друзьях: о Пенни и о Глории, о Джейн, Салли и Николь, об Эмме, Ленни, Хьюи, Майкле и о Джо.

И о тех, кого к ней приводила уже мама: о Джуди, Люси и о Челси, об ещё одном Брайане и Уильяме, об Освальде и Мартине, и Стивене, и об Артуре, Крисе, Викторе и Леонарде, об Оскаре и Дугласе, о Джеффри, Гарри и, наконец, о Даймонде. Она их помнила — всех, и даже тех, кто ей не нравился. И хотя Эннора не могла описать их внешность, она старательно вспоминала всё личное, что помнила из их рассказов — всё, что, может быть, могло бы как-то их идентифицировать по маггловским ориентировкам.