Посмотри в глаза чудовищ (джен)

— Причарда целители сегодня допустили к службе, — сообщил Лестрейндж с порога, отлевитировав принесённый поднос на комод. — Осталась переаттестация в академии, но для него это, думаю, формальность. И он хочет поблагодарить тебя. Отдельно — за отказ от долга жизни. Когда только ты успел?

— Нет, — неожиданно резко ответил Мальсибер. Когда Лестрейндж вошёл в комнату, он сидел в придвинутом к окну кресле, завернувшись в плед, и смотрел на море, но обернулся на вошедшего и теперь глядел на него хмуро.

— Почему нет? — вскинул брови Лестрейндж.

— Нам нельзя встречаться, — покачал головой Мальсибер.

— Почему? — повторил Лестрейндж.

— Ты понимаешь, что я сделал для него? — спросил Мальсибер, нервно и горько улыбнувшись и откинув голову на спинку кресла. — Я воскресил его. Ты понимаешь? Я для него сейчас ангел господень и господь бог в одном лице. Но он меня не помнит — ему, как я понял, рассказали, но сейчас это теория. Однако если мы увидимся, его душа — не он, он сам нормальный человек и всё прекрасно понимает — всё вспомнит. И вот тогда уже никакое понимание и сила воли ничего не смогут изменить: я стану для него мессией. Тем, кто его не просто спас от смерти — воскресил. И жизнь подарил. Я это видел — больше не хочу. Да и ему подобный опыт точно ни за чем не нужен.

— Ты это видел? — переспросил Лестрейндж, и Мальсибер скривился с ярким отвращением:

— Да. Дольф, я не хочу быть богом, — резко сказал он. — Мне человеком бы остаться. Не толкай меня туда.

— Да уж не стану, — усмехнулся Лестрейндж. — Вам вообще нельзя встречаться? Никогда?

— Не думаю, — сказал Мальсибер. — Я полагаю, пара лет — и он сможет смотреть на меня как на увернувшегося от вас преступника. Как и положено аврору. На самом деле, даже через полгода… но я подстраховался бы. Да и к чему нам видеться?

— Да ни к чему… пускай письмо напишет, — слегка улыбнулся Лестрейндж, внимательно разглядывая Мальсибера. — Письмо же можно? — уточнил он, и Мальсибер кивнул. — Позволь спросить, — тот кивнул, и Лестрейндж проговорил неторопливо: — А как же те… твои товарищи? Они-то тебя видели почти что сразу. Ух точно не через полгода.

— Я ведь сказал: я это видел, — Мальсибер неприязненно и как-то болезненно скривился. — И больше не хочу.

— И что же, — продолжал Лестрейндж, — и до сих пор…

— Я сделал тогда всё, что мог, чтобы… убрать этот эффект, — Мальсибер вновь скривился: говорить об этом ему было откровенно неприятно. — Мне кажется, что получилось. В конце концов. Более или менее.

— И Лорд позволил?

— Ну, — Мальсибер хмыкнул, — ему это было неприятно. Он, конечно же, не признавался, но он ревновал. Так что он позволил. Господин должен быть один, — Мальсибер фыркнул, на сей раз с иронией, а потом добавил уже серьёзно: — Я рад, что вашего стажёра допустили. Хотя и не могу простить себя за то, что я нарушил обещание.

— Петтигрю, по-моему, даже не против, — заметил Лестрейндж. — Всё веселей, чем Азкабан. Но ты не про него.

— Не про него, — эхом повторил Мальсибер — и вдруг усмехнулся. — Ты даже не понял тогда, как ты меня поймал. Когда поставил перед выбором — нарушить слово или же лишить этого юношу всего. Я ведь был и им тогда — и это мне ты говорил, что я лишусь всего, о чём мечтал. Он… Причард — прирождённый аврор. Есть такие люди… наверное, это и называется призванием. Большинство из нас может заниматься самыми разными вещами, но некоторые словно бы рождаются уже вот, например, аврорами. Он всю жизнь, с самого детства, мечтал об этом, и ещё до школы знал, кем хочет стать. И у него получится, — он улыбнулся. — Я уверен. Я уже не помню, разумеется, деталей, но я помню свои ощущения. Для него это не просто служба — это жизнь. Выгони его, и он потеряет её смысл — и это кончится, я думаю, нехорошо. Но сейчас я это просто знаю — а тогда я был им, в некотором смысле. Память же его была во мне. И я нарушил обещание, — он коротко вздохнул. — Хотя не должен был и права не имел, но я не мог разрушить его жизнь… или свою. У меня тогда всё путалось.

— Я сдержал слово, — ответил Лестрейндж. — И сдержу. Об этом будут знать всего несколько человек, и они тоже сохранят это в секрете.

— Что знают двое, — горько проговорил Мальсибер. — Я не уверен, что верно поступил тогда. Но оставим это, — отрезал он и отвернулся, вновь уставившись в окно.

— Ты не ответил мне, — сказал Лестрейндж, и Мальсибер спросил, не оборачиваясь:

— На что?

— Долг жизни. Его нет — целители проверили. Ты отказался от него, я верно понимаю?

— Отказался, — равнодушно согласился Мальсибер.

— Я понимаю, почему, — сказал Лестрейндж, и Мальсибер чуть кивнул. — Но когда? Я помню, в каком ты тогда был состоянии — а времени ведь мало.

— Я заранее, — Мальсибер чуть приподнял одно плечо. — Это ведь не долго. Сразу после этого мысли страшно путаются — я бы мог просто забыть. Пока подзывал дементора.

Они снова замолчали. Мальсибер всё смотрел в окно, и в комнате стояла тишина, изредка прерываемая потрескиванием дров в камине.

— Скажи, как это? Ощущать себя богом?.

— Да мерзко, — Мальсибер дёрнул верхней губой и снова посмотрел на Лестрейнджа. — Отвратительно. Тебе бы точно не понравилось, я знаю — я мог бы показать, да ты смотреть не будешь… не решишься, — он улыбнулся уже почти что весело. — Но, впрочем, если хочешь… — проговорил он полувопросительно, и Лестрейндж спросил:

— В Омуте?

— Да, можно там, — Мальсибер не стал спорить. — Но там нет чувств — одна картинка… впрочем, к себе в голову ты ведь меня не впустишь.

— Не пущу, конечно, — согласился Лестрейндж. — Тем более, ради пустого любопытства. Но в Омуте я посмотрел бы.

— Давай, наверно, завтра? — попросил Мальсибер. — Или послезавтра. Мне так не хочется прямо сейчас опять работать.

— Конечно, — мягко проговорил Лестрейндж. — Когда пожелаешь. Уингер велел тебе побольше отдыхать и запретил нам пока хоть как-нибудь тебя использовать. И я с ним солидарен. Я принёс пирожных и вина, — добавил он, и Мальсибер расцвёл радостной, почти счастливой улыбкой.