Жребий (гет)

Здесь только один мог когда-либо повысить голос — и ему почти никогда не приходилось этого делать.

Высокие своды зала военного совета Шеола уходили в полумрак, огромные карты с живыми изображениями тринадцати миров были развернуты на столах, выточенных из каменных глыб, закреплены железными скобами, и тонкие линии, вычерченные чёрными, алыми и огненными чернилами, пересекались, как судьбы тех, кто уже был обречён по этим линиям скитаться.

Азазелло стоял у центрального стола — он никогда не садился, когда на картах вспыхивало пламя.

Широкие плечи, прямая спина, руки, заложенные за спину, никаких доспехов, высокие кованые сапоги, штаны из грубой кожи и туника без рукавов на шнуровке. Тяжёлый плащ, прячущий под собой крылья — неподвижность, в которой чувствовался не покой, а сдержанная, идеально контролируемая сила, способная в любой момент сорваться в смертоносное действие.

Демоны-офицеры вокруг него говорили кратко, точно, без лишних слов, и каждый из них знал: определённые ошибки — и ты больше не офицер адских легионов, а возможно, и прекращаешь своё существование в этой плоскости Бытия вовсе.

Лорд Командующий воистину не знал пощады, но умел ценить преданность — и факт того, что ему служили не только потому, что души воинов принадлежали ему…

— …перегруппировка завершена, Милорд. Бунт в Геенне Огненной подавлен, все порталы перекрыты. Потери минимальны.

— Минимальны — это сколько? — спросил он, не отрывая взгляда от карты.

— Трое, Милорд.

— Неприемлемо.

Не крик и не гнев. Констатация факта.

Офицер побледнел.

— Это ещё не всё, Милорд. Волнения в Геенне, как оказалось… были отвлекающим манёвром для более серьёзного акта.

Азазелло не двинулся, но мгновенно поднял взгляд, и в золотых глазах вспыхнула такая угроза, что воздух в зале стал тяжелее.

— Говори.

— Из Замка… пришёл срочный доклад. Герцог Велиар и глава дома Мульцибер заявили о разрыве клятв Шеолу… и… кризис уже урегулирован.

Едва заметное движение брови.

— Это уже не бунт. Это — измена.

Мгновение — и тишина стала острой, как клинок.

— Как?

— Принцесса, милорд. Она обезглавила Велиара по обвинению в измене и приняла присягу Мульцибера и всего герцогства Велиара. Других аргументов Светлой Госпоже не понадобилось.

Угол рта офицера едва заметно дрогнул.

Азазелло не двигался.

Только глаза — золотые, холодные, хищные — стали чуть уже.

— Прекрасно.

Стало так тихо, что можно было услышать, как ревёт пламя в факелах.

Лорд Командующий выдохнул, и в этом выдохе не было облегчения — только свирепая, неподдельная, хищная гордость.

— Продолжать патрули. И нанесите визит вежливости герцогу Мульциберу. На всякий случай.

Кривая усмешка скользнула по его губам.

— Слушаюсь, Милорд.

Азазелло развернулся и вышел, не оглядываясь на других командиров.

* * *

Плащ взметнулся за спиной.

Он уже не видел ни карт, ни офицеров, ни линий судьбы регионов.

Азазелло направлялся в Замок, и с каждым шагом внутри него росло нечто куда опаснее любого бунта.

Гордость — острая, почти болезненная.

Ярость — тёмная, но направленная не на врагов, и терзающее душу беспокойство, которое он не любил признавать даже перед самим собой.

Снова. Она снова была там одна среди этих стервятников.

Особенно сейчас, когда она такая… хрупкая.

Без него.

И снова — как всегда — она не оставила себе ни малейшего права на ошибку.

Ему нужно было увидеть её.

Немедленно, убедиться, что она в порядке.

Восхищение, злость, страх и любовь сплелись в крови в опасный, пьянящий коктейль.

Демон сжал зубы.

— Чёрт возьми, Сиви… Как тебе удаётся сводить меня с ума уже три десятка лет…

* * *

Жилое крыло Замка встречало его совсем иным воздухом.

Здесь не было карт, приказов, запаха конского пота адских скакунов и горячего металла.

Здесь был приглушённый свет, отражающийся в полированных деревянных панелях, роскошные ковры, глушащие шаги, тонкий запах свечного воска и цветов — Королева всегда настаивала, чтобы в жилом крыле стояли букеты живых цветов — вперемешку с ароматами, доносящимися из кухни, где уже готовили поздний обед.

Это был мир, выстроенный не для войны, особенно после долгих, бесконечно долгих лет угрозы всему Мирозданию.

Это был дом — его жены и его сына с самого рождения, и теперь полноправно и его тоже, хотя он всё ещё не мог привыкнуть ни к этому, ни к новому официальному титулу — Его Превосходительство…

Азазелло с мрачным удовольствием вырвал бы язык дворцовому архивариусу, которому пришла в голову эта нелепость… но Воланд вряд ли оценил бы столь прямолинейное решение вопроса.

В любом случае, смельчаков, обратившихся к нему так, пока не нашлось, и это его полностью устраивало.

Азазелло шёл быстро, почти не замедляя шага, минуя узкие галереи, тяжёлые двери, высокие окна с плотными шторами, за которыми угадывалось яркое карминное солнце. Плащ скользил за спиной тенью.

У подножия центральной лестницы ему навстречу почти вбежала служанка Сивиллы и остановилась как вкопанная.

— Что ты здесь делаешь? — задал он вопрос, не повышая голоса, — почему не при госпоже?

Фрида вздрогнула и — и в её лице были не только страх и почтение, но и тревога.

— М-милорд… — она запнулась, быстро склонив голову, — Принцесса приказала нам помочь ей собраться… и… не мешать. Следить за Принцем. Она не велела беспокоить её, пока сама не позовёт.

Азазелло промолчал мгновение.

— Где наш сын?

— В детской, милорд. Играл и задремал недавно. Он ещё не обедал, если вам угодно знать.

Он посмотрел на неё ещё секунду.

— Иди в детскую.

Она спешно поклонилась.

— С вашего позволения, — и исчезла почти бегом.

Азазелло уже двигался быстрее.

Лестница осталась позади. Коридоры сузились, свет стал слабее, воздух — прохладнее — и, чем ближе он подходил к их крылу, тем плотнее и неестественнее становилась тишина.

Дверь в покои была не заперта.

Он толкнул её одним движением и остановился всего на долю секунды

Сивилла сидела у стены, полулежа, будто просто опустилась на пол от усталости: голова слегка запрокинута, глаза закрыты, веки едва подрагивают.

Кожа — белая, почти прозрачная, покрытая мелкой испариной, как после лихорадки, вены просвечивают на тонких, белых запястьях… Роскошное чёрное с серебром платье, идеально подогнанное по фигуре, только подчёркивало эту почти болезненную хрупкость — худобу рук, беззащитную линию шеи, резкость ключиц и этот неумолимый контраст с тяжёлым, полным и живым изгибом живота.

Она дышала быстро, поверхностно и рвано.

Азазелло грязно выругался сквозь зубы.

Он оказался рядом с ней в одно мгновение, не давая себе ни секунды на лишнюю мысль, подхватил её на руки — слишком лёгкую, слишком замерзшую — и перенёс на кровать.

— Сиви!

Ответа не было.

Шнуровка корсета была затянута до предела на уровне рёбер, оставляя пространство для живота, но не для свободного дыхания.

— Чёрт… Ну конечно же, женщина, ты просто не могла иначе, верно?! — рявкнул он.

Сивилла услышала и слабо, протестующе застонала.

Азазелло не стал тратить время на то, чтобы развязывать шнуровку, а просто разрезал её кинжалом. Клинок прошёл сквозь ткань, и она разошлась с тихим треском.

Он стянул тяжёлое платье, освобождая груди и живот, оставляя её только в тонкой белой кружевной нижней рубашке, и ладонью провёл по её щеке, затем ниже — по шее, проверяя тепло, дыхание, то, как слабо и упрямо бился пульс.

— Дыши, — тихо и жёстко приказал демон. — Сиви. Давай. Открывай глаза.

И в этом голосе уже не было Лорда Командующего Империи — лишь мужчина, что любил её с раннего детства.

Муж.

Отец их детей.

И страх, который он не позволил бы увидеть никому, кроме неё.

* * *

Сивилла вдохнула. Ресницы дрогнули.

Она не сразу открыла глаза — сначала просто шевельнулась, возвращая себя в тело, которое ей больше не подчинялось так легко, как раньше.

— …Азазелло?..

Голос был тихим, хриплым, почти чужим.

Он склонился ниже, не убирая руки с её шеи.

— Я здесь.

Она нахмурилась, пытаясь собраться, и первое, что сорвалось с её губ:

— Где Азриэль?

Он прикрыл глаза на долю секунды.

Конечно.

— Там, где ты велела. В детской. Он сейчас спит. Всё порядке.

Сивилла выдохнула:

—Хорошо, — только после этого она открыла глаза окончательно.

Взгляд был еще немного мутный, но уже в нем загорелась такая знакомая Азазелло искра.

— Полагаю, ты уже знаешь об утреннем… происшествии.

Азазелло не ответил, будучи абсолютно не в состоянии обсуждать сейчас это с ней, но, Силы Великие, он хотел сказать многое!

Он потянул ткань нижней рубашки выше её талии, осторожно, но уверенно его ладони развели её бёдра в стороны, проверяя и оценивая. Слишком привычное, увы, для Азазелло действие за последние месяцы.

Пятно засохшей крови от лона до сгиба колена, но всего с одной стороны и не так много, как бывало раньше. Могло быть и хуже.

Чёрт её возьми, она могла довести себя до худшего!

Челюсть его сжалась.

— Чёрт…

Сивилла слабо дёрнулась, в надежде отстраниться:

— Не нужно… я сама могу…

— Молчи! — приказал он жёстко.

На счастье Азазелло, она на этот раз решила не спорить.

Он подложил под бёдра Сиви сложенную простыню, быстрым движением освободил её полностью от оставшейся одежды, шелковых чулок с вышивкой и туфелек на треклятых каблуках, действуя точно, без лишних движений, как на поле боя.

Рука легла на её тяжёлый живот.

На секунду он замер, и — толчок. Сильный, упрямый, и ещё один с другой стороны, ещё сильнее, будто дочери сговорились и пытались оттолкнуть его руку от материнского чрева, уже сейчас споря с отцом.

Обе в мать, вне всякого сомнения!

Сивилла пока что не могла подтянуться выше, дышала всё ещё слабо, всё ещё была такой же бледной, но уже смотрела на мужа с нескрываемой ехидной усмешкой.

— Говорю тебе, всё в полном порядке. Я в порядке. Дети в порядке. Ты очаровательно-нелеп, когда пытаешься скрыть панику и с треском проваливаешься в этом.

Она слабо хихикнула. Азазелло с трудом подавил в себе непреодолимое желание отвесить ей крепкий шлепок.

«Позже, — пообещал он себе. — Обязательно».

Он тихо выдохнул и направился к двери.

— Подать ванну прямо в покои. Воду тёплую, но не горячую. Добавьте череду, ромашку, розовое масло и масло миндаля. Как обычно, — бросил он в пустоту коридора, не повышая голоса, но так, что приказ услышали бы и в Преисподней, и на Небесах.

Спустя секунды — движение, шаги, тихая, тщательно скрываемая паника и полное повиновение.

Когда всё было готово, Азазелло снова повернулся к их роскошному ложу, поднял Сивиллу снова — осторожнее, чем прежде, но она, всё равно закусила губу, не произнеся ни звука.

— Тише… Потерпи, человечек.

Он опустил её в воду — тёплую, мягкую, обволакивающую, и на секунду его ладонь задержалась у её плеча.

— Пришлите сюда Наоми и её дочь, Рут. И оставить нас одних.

Приказание Лорда Командующего было исполнено мгновенно. Комната опустела.

Сивилла закрыла глаза, позволяя воде обволакивать её. Дочери в её утробе явно проснулись. Она улыбнулась им, зная, что они это почувствуют. Силы возвращались, и вместе с ними нетерпение и мрачное удовлетворение.

Дыхание стало чуть ровнее.

Азазелло уже наливал чай — густой, сладкий, с травами, мёдом и молоком — состав, который он выучил за последние восемь месяцев слишком хорошо.

Он поднёс чашку к её губам.

— Пей.

Она сделала глоток и скривилась абсолютно так же, как в пять лет и абсолютно так же, как Азриэль сейчас.

— Отвратительно…

— Пей. Ты это заслужила.

Она фыркнула, но послушалась.

Выпив несколько глотков, она открыла глаза, и в них проступило то самое: огненное и опасно-упрямое.

— Видел бы ты их лица… — Сивилла усмехнулась — всё ещё слабо, но гордо. — Когда я поняла, в чем там действительно дело и приняла решение… Велиар даже не сообразил поначалу… а потом — сразу — этот стук по полу… Никто не ожидал, что я пойду на такую крайнюю меру в отсутствие отца и тебя, в своём, — Сиви презрительно усмехнулась, — положении, как они это называют.

Она тихо выдохнула, почти с удовольствием.

* * *

Небо было прозрачным и высоким, чуть золотым от занимавшегося рассвета.

Мягкий, не слепящий, а в чём-то милосердный свет ложился на камень древних террас, на ступени, отполированные временем и шагами тех, кто давно перестал быть людьми. Кто-то мог принять это место за древний Ершалаим, такой, каким запомнил его последний прокуратур Иудеи, и этот кто-то был бы не далёк от истины.

Здесь, на террасе, не было ни спешки, ни шума. Только ветер и тишина, в которой каждое слово имело вес.

Воланд стоял у края, глядя вниз — на вечный город, который ещё спал.

Он излучал неподвижность на первый взгляд, но не было в ней ни покоя, ни усталости — только привычка держать мир в равновесии.

Рядом с ним стояла его Королева, безупречно прямая, в светлом платье, которое почти не колыхалось на ветру.

Во время разговора она почти не задавала вопросов и ни разу не перебивала, не пыталась заговорить, когда её супруг молчал.

Теперь, когда встреча была окончена, Марго тихо сказала:

— Чья бы это ни была идея с самого начала, но мне видится, что Понтий Пилат уже принёс сюда то, чего бесконечно долго не хватало не только Чертогу Света, но и Вселенной в целом. Милосердие и истинный покой. Принятие без осуждения. Они это заслужили.

— Мне думается, весь мир это заслужил, Марго, — негромко ответил Воланд. — Человечество устало от войн и получило возможность возродить Землю. Мир устал от безумия, которое отравляло всё, искусно прикидываясь равновесием, добром, злом — всеми абсолютами. Признаюсь, я не знал, как победить своего Отца без Сивиллы, хуже всего — я понимал, что ее участие будет решающим фактором. Мой брат понимал то же самое — дело в том, что мы никогда не были согласны касательно роли, которую она сыграет, а она оказалась мудрее всех вместе взятых, переиграв не только Га-Ноцри и Создателя, но и само Мироздание.

Мы оба пытались использовать мою дочь. Я — как её отец, он — её дядя, как тот, кто непосредственно спас её и передал на воспитание мне. Не я выбрал её, а судьба сначала, и она — меня, практически сразу. Мне повезло. Моё предательство Сивилла мне простила. Через лишения, годы войны и боли, но простила. А вот моего брата — нет. И отомстила за это предательство намного более жестоко, чем это сделал бы я.

— И вы ее за это не вините.

— Я за это ею восхищаюсь. Она смотрела в глаза нашему Отцу, когда он убивал её дядю, моего младшего брата. И была последним, что увидел Обезумевший Бог.

Воланд тяжело вздохнул.

— Она поклялась не говорить и не вспоминать никогда о том, что было в Бездне, но я не могу не слышать отголоски ее воспоминаний. Ее кошмаров. Ее ужаса. Ей не нужно говорить мне всё, чтобы я знал часть.

— Она знала, чем рискует. Она говорила со мной достаточно, — сказала Маргарита, — ее сын. Вы. Азазелло. Даже я. Даже ее народ. И все Мироздание. Она добилась того, что хотела, но отказывается делиться своей болью. Вот, что меня гложет, Мессир. Она сама говорила, что не безопасна. И я склонна ей верить, но от этого не могу не любить сильнее.

— Как и все мы, моя алмазная донна. Как и все мы, — Повелитель Теней тяжело вздохнул. — Азриэль исцелил меня, когда я уже не верил в саму возможность исцеления, то же самое произошло и с демоном безводной пустыни. Принц и его сестры ещё сыграют решающую роль в новой Вселенной, но… Сивиллу Оршели я растил для великих свершений. Дети Сиви будут расти для любви… И выберут свой путь сами.

— Все будет правильно, Мессир, — Маргарита переплела свои пальцы с его, — ведь на этом построен мир.

Воланд коротко усмехнулся.

— А ведь идея передать власть над Светом Пилату пришла нам троим в голову одновременно, задолго до того, как я, Сиви и Азазелло научились доверять друг другу… И оказалась чертовски хорошим решением.

Шаги раздались почти бесшумно.

Гонец не посмел приблизиться слишком близко и остановился на расстоянии.

Склонился.

— Мессир. Моя Королева.

Воланд не обернулся сразу.

Только чуть наклонил голову — знак, которого было достаточно.

— Говори.

Гонец поднял взгляд лишь на долю секунды.

— Доклад из Замка.

Ветер прошёлся по террасе.

Королева чуть повернула голову — едва заметно.

— В зале Пантеона произошёл… инцидент.

Никакой реакции — только чуть более внимательное молчание.

— Герцог Велиар публично объявил о разрыве клятв Империи и поставил под сомнение право Принцессы на власть и легитимность Принца Азриэля как наследника Шеола.

Тишина стала плотнее.

— Дальше.

— Принцесса не вступала в спор.

Голос гонца стал чуть тише.

— Она вынесла приговор. И привела его в исполнение.

Воланд медленно повернул голову.

Очень медленно.

— Как именно?

— Обезглавливание, Мессир.

Ни тени колебания в ответе.

— Публично. Перед всеми домами.

Ветер стих как будто даже он слушал.

— Дом Мульцибер немедленно принёс повторную присягу. От имени своего и герцогства Велиара. Они преклонили колено. За сим Принцесса удалилась. Восстание подавлено. Инцидент исчерпан.

Гонец замолчал.

Ждал.

Воланд смотрел на него несколько невыносимо долгих секунд и затем — едва заметно кивнул.

— Разумно.

Одно слово. Спокойное. Холодное. Но в этом слове было больше, чем в любом одобрении.

Королева опустила взгляд на мгновение. Лёгкая, почти неуловимая улыбка коснулась её губ. Не совсем гордость, скорее — понимание.

Воланд снова отвернулся к городу.

— Потери?

— Отсутствуют, Мессир.

— Паника?

— Нет.

— Сомнения?

Гонец сделал паузу.

— Были, — он склонил голову ниже. — Больше нет. С тех пор, как Её Высочество покинула Зал в одиночестве.

Тишина долгая и тяжелая. Воланд медленно выдохнул, и в этом выдохе не было ни облегчения, ни удивления.

Только… узнавание.

— Она научилась.

Это прозвучало почти как мысль.

Королева тихо сказала:

— Она научилась давно.

Он не ответил сразу. Потом, чуть тише:

— Нет, не совсем… Теперь — она начинает понимать, что это значит, и укрепляется во мнении, что я — единственный достойный быть Властелином. Не скажу, что я в восторге. Не скажу, что она не права.

Ветер снова поднялся и шевельнул край его плаща.

Гонец всё ещё стоял, не поднимая головы, ожидая приказа.

— Передай в Замок, — сказал Воланд спокойно, — мою благодарность лично Принцессе. И что Империя помнит, кому она принадлежит.

— Слушаюсь, Мессир.

Гонец исчез так же тихо, как появился.

Тишина вернулась.

Королева посмотрела на Воланда.

— Вы не спросили, в порядке ли она.

Он усмехнулся.

Очень слабо.

— А вот это, моя донна, мы и выясним сами по прибытию, — и добавил уже тише, почти неслышно: — Она не даёт себе права быть слабой. Никогда не давала.

Королева не ответила, потому что знала — это правда, и потому что знала ещё одну вещь. Ее муж это ненавидит и не может с этим смириться уже три десятка лет.

Воланд всё ещё стоял у края террасы, глядя на просыпающийся новый мир Света.

И где-то глубоко, там, где не было ни Империи, ни власти, — в нём шевельнулась тёмная, тихая, опасная гордость. Его ноша была бы непосильной, будь он одинок. Но он не был.

* * *

Лекари вошли почти бесшумно.

Дверь распахнулась ровно настолько, насколько было необходимо, и в покои ступили они — в строгих, тёмных одеяниях, без украшений, без излишней пышности, как и подобало тем, кто имел дело не с войной, а с её последствиями.

Они остановились у порога на почтительном расстоянии.

Ванна уже опустела. В запахе целебных трав уже успели раствориться измождение, слабость и кровь.

Сивилла сидела на постели, бледная, но с прямой спиной, с рукой на животе и с тем самым взглядом, в котором не было ни страха, ни смирения.

Азазелло стоял подле ложа, словно глыба.

Старший лекарь сделал шаг вперёд.

— Принцесса, позвольте…

— Я за вами не посылала, — резко отрезала Сиви, — Пусть придёт Наоми. Посылали за ней, — сказала она ровно. — Она знает женское тело лучше, чем все вы вместе взятые. Вы ведь никогда не брали на себя труд изучить его досконально, не так ли, господа?

Последнее слово на выделила особенно.

Один из лекарей — бывший учёный из рода людского нахмурился:

— С вашего позволения, Принцесса, мы…

Сивилла чуть повернула голову.

— Что именно из моих слов вы не поняли?

Вынужденная тишина, за которой последовал короткий, такой же вынужденный поклон.

— Слушаемся, Принцесса, — и они отступили без споров и без лишних слов.

Наоми вошла спустя несколько минут.

Кудрявые с проседью её волосы были убраны просто, а лицо её спокойно. Она одарила Сивиллу взглядом внимательным, но лишенным всякой суетливости, которой слишком часто грешили адские врачеватели, что демоны, что величайшие людские умы прошедших эпох.

За ней вошла Рут, с так же коротко остриженными волосами, более резкими движениями, чем у матери, с напряжением, которое ещё не успело превратиться в привычку.

Они обе остановились и коротко поклонились Азазелло.

— Милорд.

Демон коротко кивнул.

— Осмотри её.

Сивилла ранее не хотела для себя никаких титулов и грубо отвергала попытки поклонения, даже когда она родила своего первенца, явив чудо умирающей Земле. С точки зрения Наоми, изменился мир, изменилось всё, но не это. Она подошла. Рут осталась рядом.

Сивилла смотрела на них прямо, без улыбки, но и без тени того холодного презрения, которое она позволяла себе в отношении других лекарей.

Здесь было другое: годы лишений, проведённые бок о бок, и очень сдержанное, едва уловимое признание.

Руки Наоми были тёплыми.

Она коснулась шеи Сивиллы, затем запястья, считая пульс.

Ладонь легла уверенно, без колебаний, и замерла на округлости живота.

Сивилла чуть поморщилась, когда очередная слабая волна первичных схваток прошла по телу, но не издала ни звука.

Наоми склонилась чуть ниже — внимательно и сосредоточенно.

— Кровотечение было, — сказала она спокойно. — Но незначительное и не опасное для детей. Ты близко.

— Я знаю, — тихо ответила Сиви, — и я знаю, что выношу их.

Азазелло не отрывал взгляда.

— Риски.

Наоми не смягчила голос:

— Те же, что и раньше, Милорд. Осталось недолго, но детей необходимо доносить до полного срока, чтобы они задышали.

Она чуть повернула голову и обратилась напрямую к Сивилле.

— Ты снова довела себя до предела.

Это не было обвинением, лишь знанием.

Сивилла слабо, но упрямо усмехнулась.

— И всё же я стою. Империя стоит. Дети в порядке.

— Ты не стоишь, — спокойно поправила Наоми.

Рут едва заметно опустила взгляд, скрывая тень улыбки.

Азазелло коротко выдохнул сквозь зубы.

Наоми продолжила:

— Дети в порядке, ты права, — и добавила уже тише, — но вот ты — нет. У тебя малокровие. После и во время родов оно только ухудшится. Ты с трудом дышишь, ты отдаёшь детям всё, что у тебя есть, а осталось у тебя немного. Беда в том, что отдаёшь ты не только детям… Ты была сильной на Земле, но последняя битва подорвала тебя сильнее, чем ты признаёшь.

Сивилла не ответила.

Только вновь провела ладонью по животу.

— Тебе необходимо беречь свои силы. Чтобы доносить их и родить. Я плохо понимаю мир, в котором мы живём сейчас, и вдаваться в подробности не имею желания, но я хорошо знаю женское тело и его предел. Ты можешь быть богиней, колдуньей, кем угодно. Но твоё тело осталось прежним. Лишь более истощённым. Беременность пришла слишком скоро, но сейчас главное завершить её, чтобы выжили и твои дети, и ты.

Взгляд Сивиллы стал ясным и жёстким.

— Это всё?

Наоми выдержала его.

— Это всё, что ты готова услышать. И всё, что имеет значение.

* * *

Дверь распахнулась не резко — но так, что все в комнате сразу поняли: вошёл тот, кто в глашатаях не нуждается.

Воланд не искал глазами ни лекарей, ни Азазелло.

Он смотрел только на свою дочь.

За ним — Королева Марго — тихая, прямая, в светлом дорожном платье.

Лекари отступили ещё дальше, кто-то поклонился, кто-то просто опустил взгляд.

Азазелло не двинулся и глазом не моргнул, так и остался стоять у ложа, как единственное, что сейчас отделяло его глубоко беременную жену от мира.

Сивилла медленно повернула голову.

Её глаза уже не были ни мутными, ни усталыми, а слишком ясными и холодными.

— Ну конечно, — произнесла она тихо, с той самой ленивой язвительностью, за которой пряталась усталость. — Совет Пантеона уже закончился, и вы решили перенести его сюда?

Азазелло едва заметно стиснул зубы.

Маргарита остановилась у стены.

Воланд подошёл ближе.

Очень спокойно. Даже слишком спокойно.

— Мою официальную благодарность тебе уже передали, — сказал он ровно. — Это позволяет мне говорить по существу. И, как я вижу, ты решила развлечь двор ещё одним представлением — и намерена продолжать в том же духе.

Сивилла фыркнула.

— Если бы я хотела представления, было бы намного больше крови.

Она откинулась на подушки, не отрывая от него взгляда.

— Ты за месяц до предполагаемых родов, вместо того, чтобы переждать несколько часов и решить проблему чужими руками, — моими и Азазелло, — потребовала принести тебе голову предателя.

Сивилла задохнулась от возмущения:

— Потребовала?! На кой чёрт мне сдалась его голова?! Скажете ещё что-то в этом духе — и меня стошнит прямо при всех. Я приказала снести ему голову. Это огромная разница!

Азазелло незаметно прикрыл глаза.

— Это всё не обязательно. Я уже говорила — всё под контролем, — уже тише добавила Сиви.

— Да, — тихо ответил Воланд. — Я это уже слышал. Безмерное количество раз.

Сивилла сузила глаза.

— Тогда искренне не понимаю, зачем вы здесь.

— Прекрасно понимаешь.

Она хотела ответить, но в этот момент одна из девочек толкнулась — резко, почти болезненно.

Её дыхание сбилось на долю секунды.

И этого было достаточно.

Азазелло уже сделал шаг.

— Нет, — резко бросила она, глянув на него, но демон лишь встал вплотную по другую сторону изголовья.

Воланд заметил всё, разумеется.

Он остановился у самой кровати и посмотрел на Сиви сверху вниз.

В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только холодное, точное знание.

— Ты не выдерживаешь, — сказал он тихо.

Сивилла усмехнулась.

— Неужели? А мне показалось, что именно этим я и занимаюсь последние…

Она запнулась. Не договорила, потому что дыхание снова сбилось.

Маргарита сделала едва заметный шаг вперёд.

— Дыши, — сказала она мягко, — и в её голосе не было приказа, только привычка говорить с теми, кто на грани.

Сивилла закрыла глаза на секунду.

Вдох.

Медленный.

С усилием.

Выдох.

Она открыла глаза.

И снова — та же сталь.

— Я в порядке.

Маргарита посмотрела на неё очень внимательно, обменялась понимающим взглядом с Наоми и впервые за весь день позволила себе чуть более твёрдый тон:

— Нет.

Сивилла повернула голову.

— Прошу прощения?

— Нет, — повторила Маргарита спокойно. — Ты не в порядке. И это не обсуждается. Теперь даже я с этим согласна.

Азазелло тихо выдохнул.

Воланд не вмешивался. Он наблюдал.

Сивилла посмотрела на Маргариту так, будто собиралась уничтожить её одним взглядом.

— Вы забываетесь, Алмазная Донна.

— Нет, — так же спокойно ответила та. — Я просто говорю с вами как с матерью, Принцесса.

Это попало в цель сильнее, чем любое резкое слово Воланда.

Сивилла резко отвернулась.

Рука легла на живот почти автоматически — защищая.

— Не смей…

— Смею, — тихо сказала Маргарита. — Потому что ты не одна.

Растянулась долгая, тяжёлая пауза.

Воланд наконец заговорил:

— Этого достаточно.

Маргарита сразу замолчала, а Сивилла усмехнулась.

— Ах, вот теперь вы снова используете этот тон, который я ненавижу, — и вы это знаете. Это… дьявольское коварство, отец.

— Оно самое.

Он сел прямо рядом с дочерью и убрал кудрявую прядь волос с её лба.

— Ты останешься здесь, — сказал он спокойно.

— Нет!

— Да.

— Я уже слышала это.

— И всё равно попытаешься встать.

Она медленно повернула голову.

— Разумеется.

Азазелло коротко хмыкнул.

— Попробуй.

Она посмотрела на него. Очень долго.

— И ты?..

— Всегда, — спокойно ответил он.

Сивилла переводила взгляд с одного на другого и вдруг тихо расхохоталась.

— Вы серьёзно решили, что сможете удержать меня в постели?

Воланд слегка наклонил голову.

— Нет, — он сделал паузу. — Мы серьёзно решили, что не позволим тебе умереть.

Сивилла не ответила сразу, потому что впервые за весь разговор — это не было тем, от чего можно было отшутиться.

Она отвела взгляд. Рука всё ещё лежала на животе. Вторая девочка толкнулась ещё сильнее.

Сивилла поморщилась.

И тихо, почти сквозь зубы, сказала:

— Я не собираюсь умирать.

— Хорошо, — спокойно ответил Воланд. — Тогда начни вести себя соответственно.

Она закрыла глаза.

И впервые за всё время не нашла, что ответить сразу.

Маргарита тихо подошла ближе. Поправила подушку под её спиной. Очень осторожно.

Сиви её не оттолкнула. Это было уже победой.

Азазелло сел обратно в кресло подле жены, не расслабляясь и не отрывая от неё взгляда, — как солдат, который знает: самое опасное сражение ещё впереди.

И в этой комнате, полной власти, упрямства и любви, впервые стало ясно: ей не победить их, но и им не заставить её подчиниться.

Сиви молчала. Не потому что сдалась, а потому что копила силы.

* * *

Сивилла лежала в постели.

Это уже само по себе было оскорбительно.

Лежать — означало не двигаться, не вмешиваться, не решать — позволить миру существовать без её участия, и именно это было невыносимо, гораздо более невыносимо, чем боль или даже эта тягучая, раздражающая слабость.

Под её ладонью шевельнулись две крохотных жизни.

Слева — толчок.

Потом справа чуть выше — сильнее.

Сивилла приоткрыла глаза.

— Я знаю, — пробормотала она тихо. — Вы тоже недовольны.

Ответом ей стало ещё одно движение, почти синхронное, и уголок её губ дрогнул.

Она повернула голову.

На ковре у кровати сидел Азриэль.

Он был занят делом чрезвычайной важности, расставляя своих деревянных солдатиков с такой сосредоточенностью, которая у трёхлетнего ребёнка выглядела почти пугающе — слишком серьёзной, слишком точной, слишком… знакомой.

Сивилла наблюдала за ним некоторое время, не вмешиваясь, а потом позвала:

— Азриэль.

Он поднял голову сразу.

— Что?

— Иди сюда.

Он не стал спрашивать, зачем, просто поднялся и вскарабкался на кровать, устроившись рядом, уже настороженный, внимательный, готовый — как щенок, который ещё не понимает, что его учат охоте, но уже чувствует, что это важно.

Сивилла посмотрела на него внимательно.

— Ты хочешь научиться одной вещи? Например, заколдовать кого-то?

Он кивнул без колебаний.

— Хочу.

— Тогда запоминай, — прошептала она ему на ухо. — Самое главное — не дать никому понять, что за этим стоишь ты.

Он нахмурился.

— Это как?

Она чуть улыбнулась.

— Заколдовывать надо так, чтобы всё выглядело так, будто ты ни при чём.

Он задумался.

— Это будет сложно.

— Да, — спокойно ответила она. — Поэтому мы начнём с простого. Представь себе… папины сапоги.

Мальчик снова посмотрел на неё — на этот раз — с интересом, и серьёзно кивнул.

Сиви протянула руку.

— Дай мне свою ладонь.

Он послушался.

Его маленькая рука легла в её.

— Не тяни из пространства магию, — сказала она тихо. — Она сама приходит. Ты уже это умеешь. Просто позволь ей.

Малыш сосредоточенно замер.

Сначала — ничего.

Потом воздух едва заметно дрогнул, словно по нему прошла едва видимая дымка.

Азриэль вздохнул.

— Я чувствую.

— Хорошо, — сказала Сиви. — Теперь представь…

— Что?

Она чуть прищурилась.

— Как твой отец идёт.

Азриэль представил. Очень старательно.

— И каждый его шаг…

Она не договорила — ждала.

Мальчик нахмурился, потом очень осторожно спросил:

— Что-то делает?

— Да, — сказала она. — Что именно?

Потом на пол, а потом вдруг сказал, с внезапной уверенностью:

— Цветы!

Сивилла тихо рассмеялась и захлопала в ладоши:

— Прекрасно. Почему?

Он пожал плечами.

— Это очень красиво… И странно.

— Именно, — сказала она. — Закрепи.

Азриэль сосредоточился еще сильнее.

На этот раз магия отозвалась быстрее и увереннее.

Невидимый замок сомкнулся. Сивилла почувствовала это, кивнула.

—Теперь ещё кое-что.

Он уже не сомневался, просто смотрел на неё, ожидая.

— Когда он входит в комнату…

Азриэль сразу сказал без промедления:

— …Все боятся.

— Это уже есть, — отмахнулась она. — Нам нужно сделать ещё лучше.

— Значит, пусть будет наоборот!

— Вот именно!

Магия сопротивлялась, колебалась, норовила ускользнуть, но Азриэль удерживал её.

И в какой-то момент — щёлк.

Он выдохнул.

— Готово!

— Да, — сказала она.

И добавила, почти лениво:

— И последнее.

Азриэль насторожился.

— Если спросят — это не мы.

— А кто?

Она положила ладонь на живот.

— Твои сёстры.

Дочери внутри неё толкнулись почти одновременно.

Азриэль лукаво улыбнулся. Он всё понял.

* * *

Шаги в коридоре раздались ещё до того, как кто-то успел что-то сказать.

Тяжёлые.

Ровные.

Неотвратимые.

Сивилла даже не повернула головы.

— Проверка, — сказала она тихо.

Дверь открылась.

Азазелло вошёл.

Первый шаг — и под его сапогом, прямо на каменном полу, расцвёл цветок ромашки.

Демон остановился.

Медленно посмотрел вниз.

Сделал второй шаг.

Ещё две маргаритки раскрылись у его ног.

Азазелло замер.

Не двигался.

Не говорил.

Просто стоял.

Потом медленно поднял голову.

Посмотрел на потолок.

Потом — на Сивиллу.

Сделал ещё шаг.

Под ногой распустился хрупкий ландыш.

Азриэль тихо ахнул от восторга.

Сивилла открыла глаза.

— Доброе утро, Лорд Командующий, — сказала она спокойно.

Азазелло закрыл глаза на долю секунды.

Открыл.

И произнёс очень ровно:

— Я кого-то убью.

— Это не я! — мгновенно сказал Азриэль.

Сивилла даже не повернула головы.

— Разумеется, не ты.

Она лениво провела ладонью по животу.

— Это они.

Внутри неё обе девочки толкнулись сразу, почти с вызовом.

Азазелло перевёл взгляд на её живот, потом на неё. Очень медленно. Очень внимательно.

— Конечно.

Он развернулся.

Пошёл к двери.

И с каждым его шагом за ним распускались цветы.

Сивилла не удержалась и вновь расхохоталась так сильно и искренне, что дочери в животе закувыркались, и она тихо охнула.

Азриэль повернулся к ней.

— Мы победили?

Она закрыла глаза и улыбнулась.

— Ещё нет, но мы начали чертовски удачную кампанию.

Под её ладонью две маленькие заговорщицы снова шевельнулись.

И на этот раз — явно были довольны.

* * *

Зал военного совета не был местом для шуток.

Высокие своды терялись в полумраке, огонь факелов горел ровно и тяжело, не колеблясь ни от ветра, ни от дыхания тех, кто здесь собирался, и даже каменные столы, на которых были развернуты карты миров, казались не предметами, а частью самого пространства — таким же древним, как война, которой они служили.

Офицеры уже были на местах.

Никто не разговаривал.

Они ждали.

Ждали его.

И в этой тишине было не почтение, а нечто более точное — привычка выживать рядом с существом, которое не терпит ни ошибки, ни слабости, ни лишнего слова.

Дверь распахнулась.

Лорд Командующий вошёл.

Первый шаг — и прямо на холодном камне у его сапога расцвели анютины глазки.

Никто не пошевелился и никто не моргнул.

Второй шаг — ещё два гиацинта, словно сами камни решили внезапно изменить своей природе.

Азазелло не остановился.

Он прошёл к столу.

Цветы распускались за ним, оставляя за его шагами странный, почти издевательский след — как если бы сама реальность решила над ним подшутить.

Цветы сопровождал его, как сопровождали бы какого-нибудь святого… если бы святые носили кинжалы и командовали легионами демонов.

Он остановился у карты.

Повернулся к офицерам.

Тишина стала ещё более напряженной.

Один из младших командиров — совсем недавно повышенный, ещё не успевший научиться, где заканчивается жизнь и начинается смерть, — не выдержал.

Его взгляд на долю секунды опустился вниз.

На цветок.

Потом вверх.

На потолок.

И обратно.

Этого было достаточно.

Азазелло посмотрел на него очень спокойно.

— Милорд, — выдохнул демон, голос его предательски дрогнул.

Азазелло сделал шаг вперёд.

Под сапогом распустилась фиалка.

— Ты хочешь что-то сказать?

— Н-нет, Милорд.

— Отлично.

Тот судорожно кивнул и уставился в карту так, будто от этого зависело его существование, что, в общем, было недалеко от истины.

Азазелло медленно перевёл взгляд на остальных.

Никто не смел смотреть вниз.

Ничего не существовало, кроме задачи.

И это было правильно.

— Доклад, — сказал он. Голос его был ровным. Обычным. Как будто ничего не происходило.

Старший демон-офицер сделал шаг вперёд.

— Перегруппировка завершена, Милорд. Границы Империи укреплены, порталы стабильны, гарнизоны приведены в полную готовность.

Азазелло прошёл вдоль стола.

Цветы продолжали распускаться.

Один из них оказался прямо на карте.

Алый мак. Нелепо красивый, будто из другого мира.

Азазелло остановился.

Посмотрел на него.

И, не меняя выражения лица, провёл пальцем по линии карты — прямо через лепестки.

— Это, — сказал он спокойно, — будет удержано.

— Да, Милорд.

— И ещё, — добавил он, не поднимая голоса. — Если хоть один из вас решит обсудить… происходящее… я лично этим займусь.

Тишина. Абсолютная.

— Есть, Милорд.

Он кивнул, развернулся и пошёл к выходу.

Дверь закрылась.

Тишина рухнула.

Один из офицеров медленно выдохнул.

Другой осторожно посмотрел вниз.

На цветок у своей ноги.

И тихо, почти шёпотом, сказал:

— …это было…

— Ты хочешь умереть? — перебил его другой.

Первый задумался.

— Нет.

— Тогда этого не было.

Первый кивнул. Очень серьёзно.

— Этого не было.

И все присутствующие с этим молча согласились.

* * *

Азазелло шёл молча и очень спокойно, только когда он свернул в сторону жилого крыла, его губы едва заметно дёрнулись.

— Сиви…

Он не ускорил шаг и не замедлил его, но в этом ровном, контролируемом движении уже было обещание.

Личное. И абсолютно неизбежное.

* * *

Азазелло снял заклятие без труда.

Магия распалась тихо, почти обиженно, и в следующий момент сапоги снова стали просто сапогами, а мир — тем, каким он должен был быть. Он развернулся и пошёл обратно в жилое крыло, зная, не разумом, а телом и инстинктом, той частью себя, которая всю жизнь находила её быстрее любых слуг, докладов и катастроф, что Сиви там уже нет.

Действительно — в спальне было пусто.

Постель ещё хранила тепло, запах трав и её кожи. Подушки были смяты.

Но её самой — не было.

Азазелло остановился всего на секунду и пошёл дальше по коридору.

* * *

Зеркальная галерея всегда дышала иначе — тише и темнее. Само пространство здесь было тоньше, прозрачнее, и миры по ту сторону зеркал стояли ближе, чем можно себе представить.

Под высокими сводами потолка медленно кружился серебристый вихрь — будто что-то живое, мягко светящееся изнутри. Неспешно, почти завораживающе.

И зеркала…

Зеркала не были больше просто пустыми черными отражениями.

Одно за другим они начинали мерцать.

Сначала едва заметно.

Потом — ярче.

И в их глубине проступало то, чего не должно было быть.

Миры — погибшие и стёртые. Поглощенные Небытием.

Те, о которых уже никто не говорил вслух.

Миры еще не возвращались полностью — нет, но в них появлялось движение.

Свет.

Тень.

Дыхание.

Как будто кто-то осторожно пробовал вернуть их в ткань реальности.

Сивилла стояла с распущенными волосами босиком на холодном камне в одной ночной рубашке.

Тонкая ткань мягко касалась её тела, очерчивая тяжёлую округлость живота, и в этом не было ни слабости, ни уязвимости — только странная, почти священная тишина.

Она смотрела на зеркала не как правитель и не как воин. Не как существо, что шагнуло в Бездну Небытия, не как та, чьей волей было перекроено Мироздание…

Её лицо было спокойным и почти по-детски благоговейным.

Азазелло остановился рядом. Сначала он просто смотрел.

На Сивиллу. На серебряный свет.

На отражения.

На то, что происходило.

И только потом сделал шаг ближе.

Очень тихо.

Как будто боялся разрушить это.

Он не коснулся её сразу и не заговорил, а просто стал рядом.

И в этом было всё.

Потом — медленно, осторожно — он наклонился и коснулся губами её виска.

— Вот, что ты сделала, — прошептал он.

Сивилла не отвела взгляда от зеркал, только чуть покачала головой.

— Это уже не я.

Её голос был тихим, усталым и каким-то… освобождённым.

— Я просто убрала сухие и гнилые ветки… чтобы солнце и ветер могли добраться до новых цветов.

Она очень медленно подняла руку и указала на зеркала.

Серебристый вихрь мягко обтекал её пальцы.

— Серебро… Вот почему в моих видения, в видениях отца и даже в твоих всегда было серебро. Дело было не в ритуальном клинке…

Она замолчала на несколько секунд.

— А это делаю не я. Это — магия наших детей.

Как будто откликнувшись, дочери сильно толкнулись в её животе.

Азазелло закрыл глаза на долю секунды, и в этом было больше, чем в любых словах.

Когда он открыл их снова — взгляд уже был другим.

Не Лорда Командующего. Не воина. Не убийцы.

Он больше ничего не сказал.

Просто наклонился и осторожно поднял её на руки.

Сивилла не возражала, только тихо выдохнула и прикрыла глаза, положив голову мужу на плечо. Она уже знала: скоро.

Азазелло нёс её обратно: мимо зеркал, мимо серебристого света, мимо миров, которые медленно и осторожно возвращались к жизни.

Галерея осталась за их спинами, продолжая тихо дышать новым будущим, которое уже не принадлежало ни ему, ни ей — но было их продолжением.

«Скоро», — снова подумала Сиви, и не было в этой мысли ни страха, ни боли, а одно лишь облегчение.

* * *

Где-то высоко над Замком вспыхнуло небо — коротко, ослепительно — и почти сразу вслед за этим хлынул ливень, тяжёлый, густой, как будто сама тьма решила обрушиться на камень.

Сивилла проснулась не от раската грома.

Она просто открыла глаза — и некоторое время лежала неподвижно, не двигаясь, не говоря ни слова, а прислушиваясь к себе с той сосредоточенной, почти холодной внимательностью, с какой она всегда встречала всё, что происходило с её телом.

Тишина.

Только дождь.

И дыхание.

Своё — медленное, и Азазелло — рядом, ровное, глубокое, тяжёлое.

И ещё одно ощущение — тёплое, тягучее, неспешное.

Она не сразу пошевелилась -только чуть сдвинула ногу, потому что уже поняла: воды.

Сиви спокойно, почти удовлетворенно выдохнула.

Наконец всё встало на свои места.

Она повернула голову.

Азазелло спал рядом, лицом к ней, крепко и глубоко.

Сивилла смотрела на него секунду и очень буднично толкнула его локтем под рёбра.

Он не проснулся.

Ещё раз.

Резче.

Азазелло вскочил мгновенно, как от удара, глаза распахнулись, рука почти рванулась к несуществующему оружию.

— Что?!

Сивилла смотрела на него совершенно спокойно.

— Началось, — сказала она тихо.

Дождь ударил сильнее.

— У меня отошли воды.

— Чёрт… — выдохнул он — Как?! Уже?!

Он не ждал ответа, не слушал — просто двигался — босой, в ночных штанах и расстёгнутой рубахе, с распущенными волосами, ещё не до конца проснувшийся, но уже в той самой собранной скорости, которая всегда приходила к нему за секунду раньше разума — Азазелло развернулся к двери — и на полном ходу врезался плечом в резной столбец кровати и даже не остановился, только выругался сквозь зубы.

Сивилла тихо рассмеялась сквозь дыхание, в котором уже появлялась первая, едва уловимая неровность.

— Глупый мужчина, — ласкового пробормотала она, откидываясь на подушки и в этом не было ни упрёка, ни раздражения, лишь странная, тёплая нежность и абсолютная уверенность, что всё будет хорошо.

* * *

Гроза и не думала стихать, когда утро окончательно вступило в свои права.

Дождь не ослабел — наоборот, стал плотнее, тяжелее, будто небо решило не просто пролиться, а вымыть этот мир до основания.

В покоях Сивиллы уже не было тишины.

Суета возникла не сразу — сначала осторожно, приглушённо, словно все надеялись, что это можно переждать, утишить, не дать разрастись, — но очень быстро разлилась по комнатам, заполнила её движением, шёпотом, шагами.

Служанки с бадьями тёплой воды, грудами чистых простыней и тёплых полотенец.

Целители.

Чужие руки. Чужие голоса.

Наоми — спокойная и сосредоточенная,

Рут рядом с ней — быстрее, резче, напряжённее.

Маргарита — тихая, внимательная, без лишнего слова, но всегда там, где нужно.

И Азазелло, который не отходит от Сиви ни на шаг.

Она сидела, потом лежала, потом снова поднималась — не находя положения, которое бы устроило её надолго, но при этом ни на секунду не теряя той странной, почти раздражающей ясности и спокойствия.

Первые схватки шли мягко.

Она лишь чуть сжимала зубы — и… смеялась тихо и удивлённо.

— О… — выдыхала она — совсем не страшно.

Азазелло уже был рядом, слишком рядом, удушающе близко для такого дня. Он был нехарактерно бледен, усилием воли унимал дрожь, Сиви всё это видела и её это… раздражало… сбивало с внутреннего ритма, с того сокровенного, что происходило сейчас между её телом и ею.

— Больно? — спросил он резко.

— Нет, — она покачала головой, всё ещё улыбаясь. — Пока — нет.

Он не поверил, разумеется, просто держал её за руку — крепко, почти болезненно, как будто это могло удержать происходящее в границах, которые он понимал.

— Воды, — приказал он кому-то в сторону.

— Не надо, — отмахнулась она. — Я не хочу.

Он всё равно взял чашу и поднёс к её губам.

— Пей.

Она всё-таки сделала глоток через силу.

— Ты мешаешь мне думать, — сказала она всё ещё почти нежно.

— Я стараюсь не дать тебе потерять сознание.

— Это не одно и то же.

Она снова улыбнулась — и в следующую схватку уже не рассмеялась — только тихо выдохнула сквозь зубы.

Потом — снова.

И между ними…

Она больше не говорила, а наоборот, ушла в себя. Что-то вспоминала. Даже пыталась читать — отрывками, сбиваясь, теряя строку, раздражаясь и снова начиная сначала.

Потом — напевала.

Тихо, бессвязно.

Как будто снова пыталась задать телу ритм, который оно отказывалось принимать.

Азазелло не понимал ни черта, и это было видно.

Он двигался слишком резко, слишком быстро.

То вода. То подушки. То одеяло. То снова её рука.

— Сиви…

— Я здесь, — спокойно отвечала она, даже не открывая глаз.

— Сиви…

Она была с ним терпелива, даже нежна, понимая его страх за неё, но в этой нежности уже появлялась первая трещина — нетерпение. Раздражение.

К полудню всё изменилось.

Схватки стали глубже, тяжелее, злее.

Они больше не приходили волнами — они накрывали и утаскивали её за собой.

Сивилла перестала улыбаться совсем, перестала говорить лишнее.

Дыхание стало рваным.

Ритм — истощающим.

Она поднялась на ноги и обхватила столбец кровати что было сил.

Осмотрелась.

И вдруг — резко:

— Прочь!

Голоса замерли.

— Все. Вон отсюда! Мне нужно пространство! — рявкнула она, и в этом голосе уже не было ни игры, ни лёгкости. — Вы мне дышать мешаете!

Никто не двинулся, но ровно черед секунду — начали отходить.

Сначала осторожно.

Потом быстрее.

Служанки исчезли первыми.

За ними — часть целителей.

Комната стала шире.

Воздуха — больше.

Но ей всё ещё было тесно.

Через час она не выдержала.

Очередная схватка заставила её откинуться назад и застонать с закрытыми глазами — резко, даже жестоко — и, выдыхая сквозь зубы, она процедила ругательство, а потом:

— Рут, Наоми… подождите снаружи. Эти двое знают, что делать. Они мне помогут, когда нужно будет. Вас позовут, если вдруг они не справятся. Я знаю, что делаю. У меня есть еще два часа. Может — меньше.

Наоми кивнула, зная и древний механизм, которому подчинялось женское тело, и саму Сиви в родах лучше, чем кто-либо, и подчинилась приказу.

Высокие резные двери закрылись. В комнате остались трое.

Азазелло. Маргарита.

И сама Сивилла.

Она медленно выпрямилась, провела рукой по животу.

Дыхание выровнялось — на секунду.

Тихо и спокойно она сказала:

— Никто из них ведь не вытолкнет детей из меня, так ведь?

Маргарита выдержала её взгляд.

— Нет.

Сивилла кивнула.

— Вот и прекрасно.

Она откинулась назад.

Закрыла глаза.

И в следующие схватки только дышала, время от времени срываясь в стон, но держалась и не кричала.

Пока ещё — держалась.

* * *

Через час долгая и мучительная схватка пришла без предупреждения.

Не волной — ударом резким, глубинным, как будто что-то внутри Сиви сжалось в одну точку и потянуло вниз с такой силой, что воздух вырвало из лёгких.

Сивилла коротко рыкнула.

Грубо, по-звериному, слишком низко для человеческого голоса.

Пальцы сжались на простыне, комкая её.

Тело выгнулось.

— Чёрт… — сквозь зубы. — Да… ну…

Она не пыталась больше это сгладить.

Не пыталась быть тихой, удобной, спокойной или красивой.

Следующая схватка вырвала из неё уже откровенный вскрик и ругательство — резкое и грязное.

Азазелло вздрогнул, но не от слов, а от звука и её боли.

От того, что это была не его Сиви — не та, что язвит, смеётся, играет со смертью, а Сиви, которую он не мог контролировать и не мог защитить.

Она вдохнула — резко, сбито — и открыла глаза.

На этот раз — без всякой насмешки и мягкости — только ясность сквозь пелену боли.

— Марго, — сказала она ровно, хотя голос дрожал, — проверь ещё раз, всё ли готово для девочек.

Маргарита не задала ни одного вопроса.

— Всё готово, — ответила она сразу.

— Проверь, — повторила Сивилла жёстче. И в этом не было недоверия — только необходимость. — Ты же знаешь, я доверяю только тебе. Наоми ждёт за дверью. Азазелло здесь со мной. Иди!

Маргарита кивнула и вышла. Было в Сивилле в тот момент нечто такое, чему нельзя не подчиниться.

* * *

Они остались вдвоём. Азазелло не спускал с Сивиллы взгляда загнанного зверя. Он всё время был слишком близко.

Слишком напряжённый.

Слишком… беспомощный.

Он держал её руку и не отпускал.

Следующая схватка накрыла быстрее, чем Сиви успела подготовиться.

Она выдохнула — уже не контролируя звук — коротко, резко, почти срываясь на стон и, против воли, резко вырвала свою ладонь из руки демона.

Азазелло наклонился ещё ближе.

— Сиви…

Она не ответила.

Ещё секунда.

Две.

Потом схватка отпустила.

И он сказал еле слышно, абсолютно не похоже на себя.

— Я люблю тебя.

Она открыла глаза и посмотрела на него

— Пожалуйста… — он сглотнул. — Позволь кому-то помочь тебе, человечек.

Он умолял. Азазелло никогда ни с кем так не говорил, и уж конечно не с ней.

Сивилла смотрела на него.

Долго. Слишком долго.

Потом — выдохнула:

— Я тоже тебя люблю, — и сразу же, без паузы, резко:

— Но!

Он замер.

— Не дыши так громко!

Она раздражённо дёрнула плечом.

— И не так близко ко мне!

Ещё одна волна подступала — она чувствовала её, — и раздражение стало острее, почти болезненным.

— Отойди!

Он не двинулся.

— Ты мне свет закрываешь! Ну же! — теперь уже рявкнула Сиви и резко добавила сквозь зубы: — Лучше… иди к Азриэлю.

Он моргнул.

— Сиви…

— Успокой его, если надо! — перебила она. — Объясни, что происходит, и что всё в порядке. Проследи, что вокруг нашего сына эти дуры не разводят курятник!

— Но, Сиви…

— Десять минут. Выйди!

Тишина. Азазелло смотрел на неё, и в этом взгляде было всё — страх, протест, ярость, любовь… и абсолютное понимание, что спорить бессмысленно.

И опасно.

Он выпрямился.

Медленно.

— Десять минут, — повторил он тихо.

Она уже закрыла глаза, готовясь к следующей схватке.

Азазелло вышел почти бесшумно.

Дверь закрылась.

И в комнате действительно стало… легче. Просторнее.

Тише.

Сивилла глубоко выдохнула, изгоняя весь воздух из своего тела, и когда следующая, почти уже невыносимая схватка накрыла её — она встретила её без свидетелей.

* * *

Оставшись одна, Сивилла Оршели сразу поняла: вот сейчас времени мало.

И — достаточно.

Этого странного, точного знания хватило, чтобы не звать никого, не ждать, не подчиняться чужому порядку, который всегда был слишком тесным для неё, а уж тем более в такой момент.

Сиви медленно села. Мир качнулся.

Боль уже не приходила волнами — она жила в теле постоянно, глубоко, глухо, как натянутая струна, готовая сорваться.

Она выдохнула и поднялась.

Слишком резко, колени на секунду подогнулись, но она удержалась, вцепившись в край стола.

— Тише… — прошептала она самой себе, почти с насмешкой. — Мы идём.

Под ладонью живот ответил толчком.

Согласие. Или вызов.

В углу комнаты была маленькая дверца — неприметная, почти забытая, которой пользовались редко, если вообще пользовались.

Сивилла открыла её.

Тёмный коридор встретил её пылью и холодом.

Она шагнула в него и закрыла за собой дверь в свою роскошную спальню.

* * *

Первые шаги дались легко.

Потом — нет.

Она шла с остановками через каждый десяток шагов.

Ладони — на стене.

Лоб — на холодном камне.

Дыхание — рваное.

Тёплая кровь беспрерывно текла по внутренней стороне бедер, оставляя за ней след — тёмный, густой, почти чёрный в полумраке.

Она не смотрела вниз.

Не было времени.

Не было смысла.

Только вперёд.

Ещё шаг.

Ещё.

Ещё.

Холод камня давал странное облегчение разгоряченным подошвам.

Ещё шаг.

Когда дверь впереди наконец показалась — она уже почти не чувствовала ни ног, ни поясницы.

Сиви толкнула тяжёлую дверь, и та тихо скрипнула, отворяясь.

* * *

Повелитель Теней не ждал никого, и уж конечно не её.

Тем более — не сейчас.

На долю секунды он просто замер.

А потом резко встал.

Слишком резко для него.

— Сивилла Оршели…

Голос его сорвался — почти впервые в жизни, почти незаметно, но сорвался.

— …невозможное дитя. Что ты здесь делаешь?!

Она стояла, опираясь о косяк.

Вся в поту.

Влажные волосы прилипли к вискам.

Некогда белая сорочка — промокшая, тёмная, прилипшая к телу, испачканная кровью.

Она улыбнулась.

Невероятно.

Почти спокойно, даже с насмешкой.

— Доброго вечера… отец, — прошептала она.

И в этот момент её снова откинуло назад.

Тело выгнулось.

Она вцепилась пальцами в дверной косяк и хрипло закричала — низко, сорвано, как раненое животное.

Воланд оказался рядом в одно мгновение.

Он подхватил её, не давая упасть.

— Сиви!

— Тише… — выдохнула она сквозь боль, хватая воздух. — Всё… правильно…

Он смотрел на неё так, как не смотрел ни на кого за всю вечность.

— Ты не дойдёшь обратно, — сказал он тихо.

— Я и не собиралась, — так же тихо ответила она.

Кольцо боли медленно отпускало, только за тем, чтобы вернуться с новой силой через несколько минут. Сиви уже это знала.

Она прижалась лбом к плечу отца на секунду и прошептала:

— Вы готовы… встретить принцесс? Они желают видеть только вас сейчас, — рваный вдох, — и я тоже. Кроме того, — она выдавала из себя тихий, хриплый смешок, — вы передо мной в долгу, отец.

Он закрыл глаза на мгновение.

— Позволь мне хотя бы вернуть тебя в постель…

— Нет, — выдохнула она, чувствуя знакомое, невыносимое жжение. — Уже нет времени на это. Ребёнок идёт. Сейчас.

Она подняла голову.

Взгляд — ясный, жёсткий.

— Помогите мне дойти до камина.

Воланд даже не пытался спорить, просто перехватил её крепче и сделал то, что она просила. Почти донёс, но она шла сама.

Камин был холодным, тёмным и пустым. То, что надо.

Сивилла вцепилась в кованую решётку.

Пальцы сжались так, что побелели костяшки.

Она даже не попыталась устроиться удобнее. Не села и не легла.

Осталась стоять.

Схватка пришла глубокая и сильная.

Сивилла не закричала.

Не так, как раньше.

Звук, который вырвался из неё, был не совсем криком: глубоким, низким.

Первобытным.

Она вцепилась в решётку так, будто держалась за саму реальность, и взревела, как зверь, когда боль разорвала её надвое.

* * *

Воланд понял, что нужно делать, тем самым древним, беспощадным знанием, которым он удерживал равновесие миров.

Назад дороги не было.

Он даже не пытался больше говорить о постели, о лекарях, о правилах.

Только действовал.

Резко.

Точно.

Кресло у камина опрокинулось с глухим ударом.

Он перехватил Сивиллу и каким-то невозможным, отчаянным движением устроил её иначе, выше, удобнее, так, чтобы она могла выдержать то, что ей предстояло пройти.

Она не поблагодарила, она даже уже не была полностью здесь.

Её тело работало само: древне, жестоко, женски и неотвратимо.

Из её криков ушло всё человеческое и всё божественное тоже.

Она вцепилась в руку Воланда с такой силой, что хрустнули кости.

Он не отдёрнул руки и даже не вздрогнул, лишь наклонился ближе:

— Давай, дитя… — прошептал он, — Позволь ей прийти.

Сивилла зарычала. Не ответила словами.

Тело её выгнулось, сжалось, собралось в одну точку с душой.

В одно усилие.

И с этим усилием — мир треснул.

Первый крик прорезал тишину.

Тонкий.

Чистый.

Невероятный.

В руках Воланда оказалось нечто настолько хрупкое, что сама реальность, казалось, задержала дыхание.

Девочка.

Крошечная. Тёплая. Живая.

Как две капли воды похожая на мать — те же черты, те же губы, тот же изгиб ресниц — и в то же время… совершенно иная.

Словно её кожа была соткана не из плоти, а из самого лунного света.

Глаза открылись почти сразу.

Синие.

Яркие.

Невероятно ясные.

Она посмотрела удивлённо и заплакала, но даже плач её звучал мягко, почти мелодично.

Сивилла засмеялась.

Сил почти не было, но она протянула руки, чтобы принять свою дочь и прижать её к груди.

Губами коснулась крошечной головки с важными, тонкими, уже ярко-рыжими волосиками.

— Здравствуй… Ева.

Имя легло в пространство, как ключ.

Как обещание.

Как начало.

И в ту же секунду её накрыло болью снова.

Новая потуга пришла ещё более беспощадно, выбивая напрочь воздух из лёгких.

Сивилла захрипела.

Одна рука сжалась вокруг младенца на груди, пальцы второй вцепились в каминную решётку.

Тело снова заработало — без паузы, без отдыха, без права остановиться.

— Сейчас, — тихо сказал Воланд, и в его голосе не было больше ни тени сомнения. Только власть. Только знание. — Ещё раз.

В этот раз всё было абсолютно иначе.

Младшая из близнецов не ждала.

Она шла быстро и яростно.

Как будто не рождалась — а врывалась в мир, уже требуя от него.

Ещё одна потуга. И ещё!

…И Вселенная даже не успела подготовиться.

Она появилась резко, дерзко, с силой, с которой рождаются не дети — явления.

И закричала. Громко. Воинственно.

Живым, огненным криком, который не просил — требовал.

Сивилла кричала вместе с ней.

Не только от боли — от невероятной силы.

От того, что проходило через неё.

От того, что она пропускала сквозь себя.

* * *

Воланд замер на долю секунды, разглядывая кровь на своих руках. И впервые за вечность это была не кровь разрушения, но созидания, не смерти, но жизни.

Живая. Священная.

* * *

Сиви даже не смотрела на него.

Она тянулась к своей младшей дочери.

Прижала малышку к груди свободной рукой, закрыла глаза на секунду и прошептала:

— София… — потом — чуть тише, почти с улыбкой, — так вот ты какая…

И вот, обе они у Сивиллы в руках. Невероятно прекрасные, невероятно похожие на неё, как две капли воды, и уже абсолютно разные.

Старшая, Ева — сама нежность и лунный свет, младшая, София — огонь, ярость и битва.