Посмотри в глаза чудовищ (джен)

— Я с почти официальной новостью, — сказал Лестрейндж, останавливаясь на пороге комнаты Мальсибера. Тот лежал на кровати, накинув плед на ноги, но при появлении Лестрейнджа встал и остановился буквально в паре шагов от гостя.

— Слушаю тебя, — сказал он.

— Есть основания предполагать, что в течении месяца мы сможем всё-таки дементоров вселить.

— Месяца, — повторил Мальсибер и, отступив назад, с размаха плюхнулся на кровать. — Блестяще.

— Это хоть какая-то определённость, — примирительно проговорил Лестрейндж. — Надеюсь, это произойдёт раньше.

— Надеюсь, — повторил Мальсибер и посмотрел на него снизу вверх. — Спасибо.

— У меня к тебе вопрос, — сказал Лестрейндж. — Отчасти личный. Если позволишь.

— Спрашивай, — кивнул Мальсибер.

— Ты ведь знал, что Праудфуту будет чрезвычайно неприятно прилюдно слышать твоё объяснение отказа позволять ему кормить дементоров. Зачем было так делать?

— Я ещё и об этом должен думать? — неожиданно зло огрызнулся Мальсибер. — С какой стати мне заботиться о самоощущении человека, который меня откровенно ненавидит? У него, бесспорно, это право есть, но уволь меня от излишней заботы о самостоятельном и взрослом человеке, у которого на лбу написано сожаление о том, что я вообще живой и относительно свободный. И я, между прочим, предложил ему сначала поговорить наедине. Но раз у него секретов от коллег нет — значит, нет. Я ему не нянька и мне просто надоело быть любезным, деликатным и внимательным, тем более что это никто не ценит. И если кто-то взаимодействует со мной исключительно в русле моего контракта, то с какой бы стати мне взаимодействовать с ним как с человеком?

— Потому что ты хотел им оставаться? — спросил Лестрейндж.

Губы Мальсибера болезненно дёрнулись, но он только злей сощурился и встал:

— Я не позволил ему покормить их — мало? Надо было плюнуть, раз он сам пришёл — и пусть бы разгребал последствия. Так?

Они замолчали. Мальсибер несколько раз прошёл по комнате, раздражённо сжимая и разжимая кулаки; Лестрейндж молча наблюдал за ним, и Мальсибер в конце концов буквально упал в кресло и устроился там, подтянув ноги и обхватив колени руками.

— Я устал, — признался он, опуская подбородок на колени. — Я второй месяц не сплю нормально и живу рядом с этими тварями и людьми, часть которых видит во мне инструмент, а другая очень бы хотела попросту меня убить или в крайнем случае отправить в Азкабан. И при меня даже на день в покое не оставляют, и я постоянно что-то делаю — и Бастет, я даже не могу нормально выспаться! Даже у вас бывают выходные — а меня постоянно дёргают! Отнюдь не только вы, — он шумно выдохнул и отвернулся, откинувшись на спинку кресла. — В контракте выходных, конечно, нет, — сказал он после паузы уже спокойней. — И я сам в этом виноват — я не подумал, когда его подписывал. Мне в голову просто не пришло тогда, что я однажды тут вот так застряну. И теперь расплачиваюсь — да, всё честно, но я устал!

— Тебе вообще не дают отдыхать? — спросил Лестрейндж, нахмурясь.

— Как сказать, — Мальсибер притянул с кровати плед и завернулся в него. — Каждый по отдельности даёт, конечно. Но вас слишком много, и в итоге отдыха не получается. Даже когда я здесь, у себя, я что-нибудь пишу или обдумываю. Но я не Маркус, я так не могу!

— Я подумаю, что можно сделать, — пообещал Лестрейндж. — Думаю, можно попробовать через целителей — я отправлю к тебе кого-нибудь.

— Попробуй, — как-то разом остыв, негромко проговорил Мальсибер. И добавил: — Надо было с ним, конечно, поговорить наедине. Но он один из тех, с кем мне общаться крайне тяжело, и... — он снова замолчал. — У тебя я тоже особой симпатии не вызываю, — сказал он после долгой паузы. — Но ты, по крайней мере, помнишь, что я человек. Как правило, — он усмехнулся. — Вот, отчитываешь меня даже как нормального.

— А как ты узнал про Праудфута? — спросил в ответ Лестрейндж.

— В нём очень мало той радости, из которой делают Патронусов, — сказал Мальсибер. — Я же видел вас… всех вас, когда знакомил. Они вас изучали, и я — через них — тоже. Не намеренно — так просто вышло. Это не легиллименция: я никаких фактов о вас не узнал… почти — но я вам говорил об этом. Так что обстоятельств, которые привели к этому, я не знаю — но я, — он задумался, — чувствую, что у него таких воспоминаний мало. Исчезающе мало — как и этой радости. Это не значит, что он несчастлив — только не любое счастье тут годится. И если дать ему почувствовать, как эту его радость раздирают на куски, он вряд ли сможет вызвать это чувство ещё раз. Большинство из вас отлично смогут, а он нет. Спорить могу, — вдруг добавил он, — что Патронуса он научился делать только взрослым. Вероятно, в этой вашей Академии — или, возможно, даже позже. А учиться нужно в детстве.

— Почему? — с искренним любопытством спросил Лестрейндж.

— Потому что это радость детская, — ответил тот. — В твоём коллеге её почти нет, и я могу предположить, что детство у него было совсем безрадостным. Я бы вообще обучал этому на втором курсе… может быть, на третьем. Когда сила уже есть, а мир пока что интересен. Я очень долго не понимал, почему Патронусов считают сложным заклинанием. А потом понял: оно сложное, если обучаться ему взрослым или не вовремя. А на пятом курсе его учат под конец — а там же СОВы. И не до радости: все слишком переживают об экзаменах. Вот и не выходит ничего у многих.

— А ты когда научился? — спросил Лестрейндж.

— Летом перед пятым курсом, — Мальсибер даже улыбнулся, вспоминая. — Папа научил — сказал, что это заклинание считают сложным: мы с ним летом отрабатывали некоторые особенно серьёзные заклятья. И Патронуса. И это было просто, потому что я тогда был счастлив и вообще не понял, в чём проблема. Потом в школе очень удивлялся, почему у Маркуса Патронус не выходит, — добавил он с грустной улыбкой. — Да и у других.

— Как ты его восстановил? — спросил Лестрейндж, помолчав. — Потом, после всего?

— Ты знаешь, — Мальсибер улыбнулся почти весело, — это оказалось не так сложно. Я же счастлив был, когда вы нас вытащили. По-настоящему. Насколько вообще тогда был способен. Я от счастья был готов на шею вам кидаться — знаю, незаметно было, но, на самом деле, вы меня тогда могли легко переиграть. Просто никому из вас не пришло в голову, как это сделать, — он тихо рассмеялся.

— И как же?

— Не скажу, — покачал Мальсибер головой. — Но ты и сам, я полагаю, догадаешься теперь. Так что как раз именно Патронус дался мне легко. И когда я их творю теперь и скармливаю дементорам, я вас ненавижу, — добавил он, снова улыбаясь, но теперь эта улыбка весёлой не была, а, скорее, напоминала хищный оскал. — И поэтому я тебе должен, — закончил он.

И улыбнулся. Искренне.