Оружейник Хаоса (гет)

Лежу. Дышу. Звезды над головой, хотя и тусклые, из-за отсветов большого города, но такие красивые! И шевелиться совсем не хочется… не только из-за того, что с двух сторон ко мне прижимаются красивые девочки: маленькие мы еще, чтобы на такое реагировать, хотя разумом я и помню поцелуи с Джинни… Но потому, что шевелиться попросту больно. Я в очередной раз провалил задание Мастера, и из развалин меня вынесли Гермиона и Луна в «условно мертвом» состоянии. И то «условно» — только лишь потому, что мы и так в Великом океане, Мире мертвых, и умереть здесь окончательно — это надо обладать той еще удачей, и нарваться на того, кто действительно умеет «убивать навсегда». «Не бойтесь убивающих тело…» — вот и не боимся. Но все равно: больно-то как!!!

В этот раз меня гоняли трое высоких мужчин, на глаз — лет за тридцать, с ростовыми щитами, чем-то похожими не то на римские скутумы-переростки, не то на снятые с петель двери, и короткими мечами. Они действовали весьма слаженно, оставляя передо мной стену щитов, старались загнать в угол, где их преимущество в броне и массе стало бы решающим. Однако мне удавалось избегать столь неприятной ситуации, а скорость и подвижность постепенно делали свое дело. И вот один из них допустил ошибку: закрываясь от колющего удара в лицо — он слишком высоко дернул свой щит, и получил удар Луны чуть прямо по поножи. Металлическая гирька промяла защиту и заставила бойца с криком упасть на колено. Кость голени как минимум треснула. Закрывшись щитом, он стал почти неуязвим… но теперь моя победа стала лишь вопросом времени. Двое товарищей не могли оставить его одного: лишенный маневра и флангового прикрытия, страдающий от боли щитоносец стал бы легкой добычей. А время идет. Щиты легче не становятся. И напряжение заставит их рано или поздно совершать новые ошибки. Я же могу держать удобную мне дистанцию, угрожать атакой, не давая расслабиться…

И тут в бой вмешалась еще одна участница. Девочка, пожалуй, даже чуть помладше Луны, едва удерживающая в двух руках короткий, но все равно слишком тяжелый для нее меч. Я лишь отмахнулся от нее, в последний момент повернув Гермиону плашмя… зря, как выяснилось. У нее, в придачу к выбитому мной клинку нашелся пистолет…

— Опять облажались, — усмехнулся Мастер, подходя к нам.

— Опять, — вздохнул я, стараясь не шевелиться. Когда я поймал-таки пулю в грудь, добивали меня ногами.

— Ну, с тобой все понятно. Думаю, в чем ты накосячил — осознаешь и сам, не так ли?

— Оглушить надо было качественнее… — вздохнул я.

— Или убивать, не глядя на пол и возраст: взялся за оружие в бою — значит, уже не ребенок, — жестко сказал Мастер. — Но это тебе будем еще объяснять и объяснять. А вот вы… — он посмотрел на девочек. — Живое оружие существует отнюдь не только затем, чтобы болтаться в руках бойца. Почему вы ему ничем не помогаете?

— Как это «они мне ничем не помогают»? — возмутился я. — Да если бы не они…

— Она, — Мастер ткнул пальцем в Луну, — вполне могла заметить, как твоя противница достает оружие, и предупредить. Кистень был как раз в той стороне. Но вместо этого она смотрела туда же, куда и ты — и пропустила опасность.

— Ой, — потупилась Луна. — Прости, Гарри… я слишком быстро двигаюсь, и у меня начинает кружиться голова — поэтому я и стараюсь смотреть куда-то в одну точку…

— И теряешь весь радиус обзора, — усмехнулся Мастер. — А ведь кистень — это не сабля, которая большую часть времени находится между бойцом и его противником. Ты движешься вокруг Гарри, и должна быть его «глазами на затылке» и не только. Так что тебе надо тренироваться и тренироваться… Через «не могу», борясь с тошнотой… А еще — вы обе не куколки какие-нибудь разряженные. Вы — колдуньи! И можете помогать Гарри, не только удлиняя его руки.

— Но ведь когда я — сабля, у меня нет палочки! — возмутилась Гермиона. — И у Луны, когда она — кистень…

— А разве когда Гарри призывает вас — он выписывает сложные фигуры своей ковырялкой? Или бормочет что-то неудобьсказуемое на мертвых языках? Нет. Он просто зовет — и вы приходите. И это — магия… Или, к примеру… промять металлическую поножу и сломать защищаемую ей ногу, просто ударив легким кистенем — просто невозможно. Не хватит силы удара. Но у вас с Луной это получилось. И «голой физики» здесь не так уж и много.

— Ой, — сказала Гермиона. — Гарри… пожалуйста… призови меня как оружие. Сможешь?

С некоторым трудом я поднялся с выгоревшей травы, и Гермиона оказалась в моей руке. Секунда, и Луна, как и Невилл когда-то, вытягивается и застывает. Петрификус? Молча и без палочки? В тринадцать лет?

Я отпускаю Гермиону, и девочка, исчезнув из моей руки, появляется неподалеку. Она смотрит на меня, на Луну, опять на меня…

— Фините!

Луна, поднявшись, удивленно посмотрела на нас.

— Петрификус? — спросила она

— Прости, Гарри! — Гермиона смотрит на меня с глубоким раскаянием. — Получается, что я могла… Могла парализовать эту су… — Она прикрыла рот ладошкой, не завершив ругательства.

— Герми! — я схватил девочку за плечи, даже не заметив, что сократил ее имя, чего она никогда не любила. Впрочем, сама Гермиона тоже этого не заметила. Она уткнулась мне в плечо и зарыдала. Я гладил ее по голове и шептал. — Герми… успокойся! Ты ни в чем не виновата. Откуда ты могла знать, что это возможно, если никто тебе об этом не сказал?

— Я… — всхлипнула Гермиона, — …я все равно должна была догадаться! Ведь говорила сама, что «логика для волшебников — пустой звук!» И сама так же попалась! Я… прости… прости…

Именно сейчас, удерживая в руках содрогающееся от рыданий тело девочки, я окончательно понял и осознал то, о чем раньше только мимолетно задумывался: дырку от бублика Рону, а не ее. Не отдам! Ни за что не отдам! Моя!

И только утонув в еще поблескивающих слезами карих глазах, я понял, что Гермиона сейчас отчетливо понимает меня. Слышит все то, что я вряд ли когда-либо осмелюсь произнести вслух. Слышит. Понимает. И не возражает.

— Не отдавай, — улыбнулась она сквозь слезы. — Ни за что не отдавай! Ни меня, ни Луну. Мы же ее не отпустим, правда? — Герми на секунду выскользнула из моих объятий, признаться, я даже не понял, каким образом, и притянула к нам ту, о ком говорила. — Она — наша! Мы с тобой ее первые поймали!

Луна замерла в кругу наших с Гермионой рук. Она некоторое время переводила взгляд с меня на Гермиону и обратно, а потом — тоже расплакалась. Впервые за две жизни я видел ее без грустно-веселой, доброй и чуть ироничной маски. Видел Луну такой, какая она есть. И мне захотелось взвыть и дать себе оплеуху. Я научившись понимать ее иносказания, гордился тем, что понимаю саму Луну. Не понимал. Совсем не понимал. И даже связь бойца и оружия — не сделала это псевдопонимание — настоящим. И только сейчас, обнимая сразу двух девочек, я начал чувствовать… нет, не то, что понял, но хотя бы осознал — где проходят границы моих знаний… и, соответственно — где их можно и нужно расширить.

— Не отдадим, — согласился я с Гермионой. — Наша.