Тропой василиска (джен)

Утро четверга застало Гарри за письменным столом в кабинете зельеварения.

— Стрельник Лоу-Гроу, — Снейп произнёс это название своим фирменным лекторским тоном. Не заглядывая в книгу, он стоял у доски, чуть склонив голову, и зачарованный кусочек мела уже выводил первые буквы.

— Редкое, практически забытое растение. В дикой природе встречается только на северных склонах Пиренейских гор и в двух-трёх задокументированных местах в Шотландии, где магия до сих пор не вытеснена человеческим присутствием. В гербологии его часто путают с обыкновенным лозняком, но это ошибка, цена которой неоправданно высока.

Снейп повернулся. Его глаза были внимательными и тёплыми.

Гарри был рад снова сосредоточиться на ученичестве. Зелья он любил, восхищался мастерством отца, искренне наслаждался процессом варки. Ему было одинаково интересно изучать теорию по учебникам и шинковать ингредиенты на практике. И конечно, слушать лекции отца. И как назло он ни капли не мог сосредоточиться на уроке из-за предстоящего бала. Гарри крупно повезло, что семестровые контрольные чемпионам засчитали автоматически. Интересно, какого цвета будет в итоге мантия Рона? А у Элизабет? А у Гермионы?

Он вздохнул и встряхнулся.

— Название «Лоу-Гроу» происходит от староанглийского hlāw — «холм», — Снейп сделал паузу, давая Гарри записать, — и grōwan — «расти». Растёт не в высоту, как большинство трав, а вглубь, под землю, образуя плотные узловатые корневища, напоминающие по виду сплетённые пальцы старого человека. Над поверхностью появляются только маленькие, незаметные листья, которые легко принять за сорняк. Собирают стрельник глубокой осенью, в середине ноября, когда корневища набирают максимальную концентрацию активных веществ. Так как в это время в горах лежит снег, то находят его преимущественно по бугоркам корневищ, изредка под снегом видны потемневшие листья.

Снейп чуть наклонил голову, прядь волос упала на глаза, он не убрал её. Тонким пальцем прижал нужную страницу — на экране за спиной появился увеличенный рисунок. Профессор редко использовал волшебный проектор, но с рисунками техника была незаменима.

«И правда, — подумал Гарри, — похоже на старые пальцы Филча или профессора Дамблдора.»

— Первое упоминание о стрельнике встречается в записях алхимика XIV века Марко де Лира, который жил в предгорьях Пиренеев и посвятил этому растению тридцать лет своей жизни. Его дневники до сих пор хранятся в частной коллекции во Франции и, если тебе когда-нибудь выпадет возможность их увидеть, не упускай её. Гарри, хватит витать в облаках, стрельник Лоу-Гроу — это важно! На этих вопросах заваливают половину студентов, которые сдают ЖАБА.

Гарри встряхнулся и, услышав окончание фразы, с сомнением посмотрел на отца.

— Но ЖАБА только через три года?

Снейп хмыкнул и резко взмахнул палочкой.

— Ауч! Шарик! Пап?!

— Не отвлекайся, — мягко, но строго повторил Снейп.

Гарри с тяжёлым вздохом взялся за перо. Снейп поджал губы и взмахом ладони решительно стёр всё с доски.

— О чём ты думаешь, Гарри? Ты всё утро не здесь, — недовольно заметил Снейп, присаживаясь на край своего стола и расстёгивая верхнюю пуговицу.

Гарри откинулся на спинку стула и шумно выдохнул.

— Прости, пожалуйста, — он умоляюще сложил руки, а потом взъерошил отросшие волосы. — Я просто, знаешь, думаю обо всём за раз. Так много времени прошло для всех, а я как будто отстал от жизни. Рон вчера влюбился, через два дня бал, ещё надо что-то придумать с родителями Невилла, Гермиона сходит с ума со своими претензиями, и я столько всего тебе не успел рассказать! Ещё и полсеместра уроков и наших занятий — мимо! Мерлин, как будто я пропустил не три месяца, а три огромные жизни! И как это всё наверстать?

По классу раздавался звук ритмичных ударов гриффиндорской головы о парту.

Профессор хмыкнул.

— Понимаю твои муки. Однажды я пролежал неделю в Больничном крыле. Может, это было не так долго, но это был конец семестра перед седьмым курсом. И хотя я был в сознании, но практически не мог разговаривать и что-то делать. Ремус приходил иногда поговорить, но… Это было ужасно, пришлось гонять по пересдачам впритык к каникулам, так, что казалось под ногами горела земля.

Гарри поднял голову.

— Это, когда Сириус… — Он смущённо потупился. — Ну, Ремус рассказывал мне истории про вас всех.

— Да.

Снейп отошёл к окну. Голос его звучал чуть хрипло, рука потянулась ослабить тяжёлый ворот сюртука.

— Что касается Лонгботтомов, у меня есть рецепт зелья, который им поможет. А в нашем распоряжении есть философский камень, который является ключевым компонентом. Осталось только привести его в надлежащую кондицию.

Он повернулся к ученику.

— Нужен стабилизатор.

Гарри мгновенно сосредоточился, буквально вцепляясь глазами в отца. Перо уткнулось в сухой лист пергамента.

— Камень же максимально стабилен. Это же… ну, камень, сэр?

По студенческой привычке Гарри использовал официальное обращение, это даже помогало собраться. Но тепло внутри никуда не делось. Как и из внимательных глаз отца. Теперь всё ощущалось иначе: профессорская строгость, класс для занятий, лекции, написание эссе, — всё было своим, родным, неотъемлемым, прикипевшим. Словно это всё взяли и подарили Гарри, вложили под кожу, загнали воздухом в каждый вдох. Раньше всё было только для школьного зельевара Снейпа и его ученика, а теперь как будто это стало домашнее, его и папы.

Профессор смотрел на него с лёгким укором и бесконечным терпением.

— Как нам известно из материалов прошлого года, мистер Поттер, — нарочито строго начал Снейп. — Стабильность материала определяется не его твёрдостью, а его реакциями в составе зелья и взаимодействием с компонентами. Твёрдость — это физика. Стабильность — это химия. Искусство зельеварения — в том, чтобы видеть эту разницу, когда другие видят только материал. Если вы имеете в виду то, что камень химически нейтрален, а потому стабилен, то, уверяю вас, это не так. Вы говорили с Фламелем о том бесценном даре, что он вам сделал? Что вам известно о философском камне в целом?

Снейп вернулся к столу и снова присел на край, сложив руки на груди и ожидая ответа.

Гарри внезапно застыл, опустил глаза и тихо пробормотал перед собой. Даже постаравшись, Снейп не смог уловить ни слова. Он поднялся и приблизился на пару шагов.

— Гарри?

Мальчик не поднимал глаз, и когда профессор положил ладонь ему на голову, чуть вздрогнул.

— Повтори, пожалуйста, — попросил Снейп.

— Я не хочу, чтобы ты называл меня «мистер Поттер», — прошептал Гарри, ещё ниже опустив голову.

Снейп вздохнул, проводя рукой по лицу, словно стирая что-то похожее на смущение.

— Прости меня, — только и сказал он.

Гарри вскинулся, наткнувшись на сияющие тихим светом чёрные, почти антрацитовые, глаза отца. Профессор смотрел сверху, с высоты своего роста, ощущаясь необъятным мощным водопадом, обрушивающимся прямо на Гарри. Там было столько счастья, и признания, и открытости, что Гарри задышал часто-часто, будто захлёбываясь от переполняющих его чувств.

— Я… Пап, я смогу быть Снейпом хоть когда-нибудь? — прошептал он. Не получалось, невозможно, невыносимо беспомощно стыдно было произнести это громко, твёрдо, как тот, кто имеет право просить. Это даже не получилось просьбой. Только спросить.

Между ними сейчас были все страхи Гарри. Про Волдеморта, про вечную тайную жизнь под прикрытием, под чужим именем, про то, что все подумают, как примут, что угрожает отцу.

Губы Снейпа шевельнулись.

Оглушённый мальчик непонимающе качнул головой.

— Хоть сегодня, — повторил Северус Снейп. Он улыбнулся и утвердительно кивнул.

— Ты серьезно? Мы можем это сделать? — Гарри, неловко задев стол, поднялся, вставая перед отцом, не смея даже моргнуть, несмотря на слезящиеся глаза, боясь, что случайно проснётся в гриффиндорской кровати.

— У меня было три с лишним месяца на размышления. Каждый день, с тех пор как память вернулась, я представлял этот день и этот разговор. Прости, что не предложил тебе своё имя сразу, Гарри, но клянусь магией, это то, что я хотел бы более всего на свете, — чуть смутившись собственной откровенности Снейп ненадолго замолк. — На тебя столько всего свалилось, и я не хотел добавлять ещё поводов для беспокойств. Но теперь понимаю, как это важно.

— Очень, — хрипло прошептал Гарри. Голос ещё не слушался. Он так хотел, чтоб сейчас…

Снейп притянул его к себе, обняв за плечи. Гарри спрятал пылающее лицо в плотной ткани сюртука на груди отца. В нос ударил горький аромат полыни и что-то древесное, смолистое, въевшееся с жаром камина.

— Дай мне пять минут, Гарри, я предупрежу директора, а потом мы отправимся в Министерство и Гринготтс.

Гарри кивнул, уткнувшись куда-то в плечо и отстранился. Глаза его горели предвкушением.

Снейп подошёл к камину, бросил горсть летучего пороха:

— Кабинет директора! — и исчез вспыхнув в изумрудном пламени.

Всё, что было у Гарри внутри за эти годы, недели, часы, все ожидания, эмоции, страхи и надежды, — всё вспыхнуло в это мгновенье. Он вздохнул так, что закружилась голова.

Снейп вышел из директорского камина, на мантии не осталось ни следа пепла.

Дамблдор сидел за столом, и не один — позади его кресла на жёрдочке сидел Фоукс. Птица спокойно перебирала огненные перья, и в кабинете было слышно, как феникс изредка курлыкает о своём. Директор что-то писал — медленно, с той особенной сосредоточенностью, которую Снейп замечал только в моменты, когда тот принимал трудные решения. Перо скользило по пергаменту, оставляя за собой ровные, чуть наклонные буквы, и Снейп невольно задержал взгляд на них. Дамблдор поднял голову и отложил перо.

— Северус, здравствуй, что привело тебя сегодня?

Снейп сделал шаг вперёд, приближаясь к столу.

— Мне нужен отгул до конца дня, директор. По личному делу.

Снейп был краток. Гарри ждал его.

Фоукс переступил с лапы на лапу, и его чёрные глаза-бусинки остановились на Снейпе. Феникс тихо вздохнул — совсем как человек — и склонил голову набок.

Дамблдор наклонил голову, и на его лице появилась тень тревоги.

— Что-то случилось, Северус? Это связано с Гарри?

— Да. Он берёт мою фамилию.

Фоукс расправил крылья и бесшумно перелетел на спинку кресла, оказавшись ближе к Снейпу. Он тихо курлыкнул, потянувшись клювом к его лицу, и Снейп позволил ему схватиться за кончик пряди.

Дамблдор поднялся из-за стола — в этом движении не было ни спешки, ни любопытства. Только тихое, почти отеческое понимание, которое возникало у него всякий раз, когда директор смотрел на человека, принявшего правильное решение. Он обогнул стол и встал перед профессором.

— Ты уверен? — спросил Дамблдор, и шелестящий голос его был мягче обычного, в нём не было ни тени сомнения ни в Снейпе, ни в решении — только желание услышать уверенность в ответ.

Снейп стоял перед ним прямой, несгибаемый, и только пальцы, сжимавшие край стола, выдавали, чего ему стоила эта минута.

— Я никогда не был так уверен ни в чём, — произнёс он, и каждое слово упало как тщательно отмеренный ингредиент. — Кроме того, что Гарри должен был быть моим сыном с самого начала. Я ошибся. Я не должен был отказываться от него, от… своей семьи, — Северус запнулся, но договорил, чуть сильнее сжав пальцы.

Дамблдор медленно кивнул, свет свечей мягко скользнул по его лицу, на мгновение высветив морщины — те, что появляются не от возраста, а от ответственности, которую не с кем разделить.

— Тогда не трать время, — сказал он, и в голосе его послышалась едва заметная, но тёплая нотка. Снейп встречал это тепло в самые редкие моменты их разговоров, когда директор позволял себе быть не просто наставником и руководителем, а человеком.

Он протянул руку к стопке бумаг, лежащих с левого края стола, и взял лист пергамента, аккуратно сложенный пополам. Движение было неторопливым, почти церемониальным — как будто Дамблдор не просто передавал документ, а вручал нечто большее, что не требовало лишних слов. Он протянул его Снейпу, и бумага чуть заметно дрогнула в его руке.

— Я уже подписал всё, что нужно.

Снейп взял лист. Бумага была плотной, с золотистым контуром рун и печатью школы — официальный документ, который невозможно подделать. Подпись директора стояла внизу — тонкие чуть ажурные завитушки — он узнал бы её среди тысяч других. Он смотрел на неё дольше, чем требовалось, чтобы просто прочитать. Профессор видел не просто чернила на пергаменте. Он видел годы ожидания, сомнений, молчания — и теперь, наконец, подтверждение того, что он получит право называть Гарри своим сыном.

Он медленно поднял глаза.

— Вы знали, что я приду.

Это был не вопрос. Это была благодарность.

Дамблдор улыбнулся — не широко, не торжествующе, а так, как улыбаются, когда долгожданное и хорошее наконец случается.

— Я надеялся, что ты придёшь, — он смотрел на профессора чуть щурясь, вглядываясь, и, казалось, искорки из его глаз с отблесками десятков свечей заполнили всё пространство в кабинете.

Снейп молчал. Слова не требовались.

За его спиной на жёрдочке встряхнулся Фоукс. Он склонил огненно-рыжую голову, словно тоже чувствовал что-то важное. Едва раскрыв клюв, феникс издал тихий, мелодичный звук, похожий на завершающий аккорд — не громкий, не настойчивый, а такой, который не требовал ответа.

Снейп повернулся к камину. Гарри ждал его в пустом кабинете.

— Северус, — окликнул Дамблдор, когда тот уже шагнул в пламя.

Профессор остановился. Не обернулся. Просто застыл, давая понять, что слушает.

— Ты поступил согласно своему сердцу. И тогда, и сейчас.

Снейп ничего не ответил. Он шагнул в огонь, и ослепительное изумрудное пламя сомкнулось вокруг него, поглощая фигуру. На мгновение в камине осталась только пустота, а затем снова заплясали обычные языки пламени.

Феникс кратко курлыкнул и вернулся на жёрдочку. Дамблдор вернулся за стол, взялся за перо, но замер над очередной завитушкой. Он смотрел на огонь, думая о том, как долго ждал этого дня и как странно — быть свидетелем, без участия, только присутствием. И наконец-то, можно перестать молчать.

Фоукс спрятал голову под крыло и успокоившись, заснул.

Вспыхнул камин. Гарри вскинул глаза и, увидев отца, широко и счастливо улыбнулся.