Кровь взывает к преисподней (гет)

Клетка нависала над Майклсон — пустая, тёмная, холодная, ничуть не изменившаяся с тех пор, как Хоуп впервые оказалась здесь… Кажется, век назад, учитывая, сколько произошло с тех пор. Но Клаус не позволил дочери впервые обратиться в оборотня в этой мрачной клетке и выпустил её на волю — в лес.

Хоуп сильно сомневалась, что могла заснуть — обстановка совершенно не располагала не только ко сну, но и к тому, чтобы просто расслабиться, — но в какой‑то момент в сознание проникают голоса… Сначала мамы, затем папы. Далёкие, тихие, но безошибочно узнаваемые: призывающие, умоляющие, сменяющие треск свечи, заглушающие рёв водопада, поглощающие смех учеников школы.

Майклсон накрывает волна ужасных образов: её мать превращается в живой факел, отец пеплом распадается на части, взгляд Лэндона, пока она вонзает в него кинжал… Однако больно почему-то Хоуп: именно там, на уровне шестого и восьмого грудных позвонков, куда и устремляется её же клинок, созданный из собственной крови, потому что только кровь трибрида может уничтожить Маливор…

…и клинок вонзается не в Лэндона, а в саму Хоуп. Острый, как игла, серебряное лезвие покрыто седым пеплом. Каждый умерший, которого Хоуп Майклсон когда-то знала, наносит удар — кто-то сильнее, кто-то слабее, но чувствует она каждый одинаково. Вонзают раз, вонзают два, три, продолжают и продолжают. Больно, мучительно, но, очевидно, не смертельно. Обычная пытка. Наверняка сон — длинный, болезненный, — словно не сон вовсе.

Следует короткая передышка, которую Хоуп принимает за бодрствование, пока не накатывает новая волна боли. Трибрид не успевает исцеляться — умерших-то огромный список, — сбивается со счёта, задыхается от боли, сначала молча выдерживает пытку, но в конце концов начинает умолять прекратить. А холодное лезвие, покрытое седым пеплом, всё так же терзает горячую плоть: входит мягко, жжёт внутри неумолимо. Снова и снова, снова и снова…

Глаза Майклсон резко распахнулись. Хоуп судорожно вздохнула, вытирая влагу со щёк тыльной стороной ладони. Тёплые капли казались слишком реальными, чтобы быть частью сна. Значит, это был всего лишь кошмар — не более того. На ней ни царапины, ни следа от клинка, ни крови, хотя в районе груди болело так, будто там и впрямь кто-то поковырялся ножом. Боль… Боль! Ей было больно! Чего не происходило уже… давно, очень-очень давно.

Внезапный шорох заставил Хоуп вздрогнуть, и она тут же поднялась на ноги. Треск свечи умолк, потому что она потухла. Как только пальцы Майклсон коснулись решётки, резкая боль обожгла ладони, на мгновение лишив способности двигаться. Тихий злорадный смех зазвучал совсем близко, но появилась его обладательница несколько секунд спустя. Однако Хоуп и так догадывалась, что за ней наблюдают и кто именно.

У стоящей напротив Лиззи во взгляде отплясывали бесы. Хоуп понимала, что Элизабет специально затушила свечу — проверяет, попытается ли когда-то лучшая подруга напасть или сбежать. Хоуп не намеревалась бежать, тем более нападать, — она хотела поговорить. Но не с Лиззи.

— Где Рик?

На лице Лиззи мелькнуло сомнение, бесы убежали, но оставили тлеть угольки после азартного торжества, так что во взгляде всё-таки таилась некая угроза, предупреждение, что она готова к нападению, поэтому на эффект неожиданности можно не рассчитывать.

— Вот это да! — Элизабет притворно вздохнула. — «Рик»?..

Хоуп сама не заметила, как вместо — привычного? — «Доктор Зальцман» сорвалось короткое «Рик». «Рик» — для близких друзей. «Аларик» — для знакомых. «Доктор Зальцман» — для коллег и учеников. Три формы обращения, три грани отношений, застывшие в словах.

Пока Лиззи пыталась понять, когда её отец снова стал для Хоуп Майклсон «Риком», сама Хоуп пыталась вспомнить, когда он перестал быть для неё «Риком». «Рик» звучало… по родному, правильно, но в то же время Майклсон понимала, что это вовсе не так. Когда она уходила, он был для неё Доктором Зальцманом.

Слушая очередные обвинения в свой адрес — справедливые, да, но оттого не менее докучливые, — Хоуп задумалась: могла ли Лиззи каким‑то образом вызвать тот жуткий кошмар, из которого ей едва удалось вырваться? Скорее всего, нет — такое невозможно, как бы сильно Лиззи ни желала, чтобы Майклсон ответила за всю причинённую боль.

— Лиззи, послушай, — Хоуп осторожно схватила Элизабет за предплечье, едва та приблизилась к клетке на расстояние вытянутой руки, — я сожалею о том, что сделала, честное слово, но прямо сейчас мне необходимо поговорить с твоим отцом.

Элизабет смотрела на руку Майклсон, удерживающую её, как загипнотизированная: трибрид держала не сильно, едва ощутимо, но этого хватило, чтобы пробудить болезненные воспоминания. Последний раз, когда Хоуп коснулась её, через секунду Лиззи уже была мертва. И теперь последнее, чего она хотела, — чтобы Майклсон вновь к ней прикасалась.

Еретик понимала: сама виновата, подошла слишком близко. Но, ломая шею некогда лучшей подруге, не испытывала угрызений совести — только холодный расчёт. Руки предательски дрожали, Лиззи сомневалась, что сможет, — и проблема крылась вовсе не в мешающихся прутьях клетки, — но внутри неё разрослась такая паника, по-видимому, она и заставила действовать. Чистый инстинкт выживания.

Зальцман сжала кулаки. Стиснула аж до боли. Она не убийца, всего-навсего хотела защититься, не более… Смотреть на мёртвую Хоуп оказалось труднее, чем Лиззи думала. Может быть, из-за того, что она ей собственными руками шею свернула? Элизабет пришлось не раз напомнить себе, что вскоре Майклсон очнётся, она не убила её, а… усыпила? Да, можно так сказать.

Лиззи зажгла свечу — на всякий случай, так надёжнее, — и усилила магический барьер; руки продолжали дрожать. Кого она пыталась обмануть? Себя? Хоуп? Усыпила Майклсон Джози — сначала заклинанием, затем вколов огромную дозу транквилизатора, чтобы притащить трибрида сюда. А Лиззи убила, и то, что Хоуп скоро придёт в себя, уже не особо помогало успокоиться.

Бросив ещё один короткий взгляд на неподвижную фигуру Майклсон, Элизабет поспешила убраться отсюда. Достаточно раскаяний. Пытаясь унять дрожь, Лиззи потирала ладони друг о друга, мысленно твердила себе о желании защититься. Вот только Хоуп не нападала. Когда-то давно — да, а сейчас — нет, и не пыталась.

— Инстинкт, — тихонько бормотала еретик, — инстинкт самосохранения.

В коридорах было тихо — по подсчётам Элизабет, урок начался минут двадцать назад, — поэтому негромкий оклик, раздавшийся позади, мгновенно привлёк её внимание.

— Привет, медвежонок.

— Папа! — Лиззи, счастливо улыбнувшись, бросилась к отцу, едва ли не прибегнув к сверхскорости. В этот момент все тревоги отступили, оставив место почти что детской радости.

Аларик, чуть удивившись столь эмоциональной реакции (но не показав своего удивления, конечно), обнял дочь, и Лиззи, положив голову ему на плечо, позволила себе ненадолго подавить внутренние терзания — позволила себе вновь почувствовать себя маленькой, без забот и ответственности.

— Я скучала, — едва слышно шепнула Лиззи, не задумываясь, будут ли услышаны её слова. Но это было не так уж важно. Главное — она снова рядом с отцом.

Забавная штука. В уме Элизабет постоянно крутился список из почти сотни причин ненавидеть Хоуп. Но оставалась как минимум одна причина, чтобы сказать той «спасибо», ведь только благодаря Майклсон (вот так сюрприз!) их семья снова собралась вместе. Правда, и развалилась она, впрочем, тоже не без участия Хоуп…

— Всё хорошо? — выпуская дочь из объятий, мягко поинтересовался Аларик.

Лиззи вздохнула. Хорошо? Вряд ли.

Дрожь вернулась, из-за чего ладони Элизабет снова непроизвольно сжались в кулаки, пока она тенью следовала за отцом по безлюдным коридорам в кабинет директора. Тишина давила, каждый шаг отдавался эхом, словно подчёркивая её внутреннее напряжение. Что ж, Лиззи была удивлена: она не сомневалась, что отец, едва оказавшись в школе, бросится к Хоуп. Обычно же именно так всё происходило.

Поразительно, но Аларик не только не кинулся к Майклсон, но и вовсе не упоминал её, пока — Лиззи в очередной раз удивлена — о Хоуп не вспомнила Джози: посреди вполне обыденной беседы подняла вопрос о том, что же всё-таки делать с трибридом дальше. Элизабет знала: у отца определённо есть какой‑то план — не могло не быть, — но её откровенно смущало, с какой неохотой он делился деталями.

Сложно сказать, что именно руководило Алариком: стремление держать дочерей как можно дальше от Хоуп Майклсон — зная, на что та способна, — или же глубокие сомнения в успехе собственного плана. Он боялся подставить двойняшек: малейшая ошибка могла обернуться катастрофой, и эта мысль тяжёлым грузом лежала на плечах. И спроси открыто (кто бы то ни был) Зальцмана о его намерениях, он бы… растерялся. Одно он знал наверняка: Хоуп необходимо помочь. Но его дочери ни в коем случае не должны пострадать.

— А ты уверен, что им неизвестно, где она? — В голосе Джози слышалось плохо скрываемое опасение.

Аларик кивнул. Как раз-таки единственное, в чём он в данный момент полностью уверен, так это в том, что ведьмы культа Гекаты потеряли след Хоуп Майклсон.

— Так, — неуверенно заговорила Кэролайн, — каковы дальнейшие действия? Чего ждём?

— Ребекку, — ответил Рик, неотрывно следя за Джози и Лиззи. Казалось, всё, что его заботит, — их реакция на его слова. — Она уже в пути и скоро будет здесь.

— Ого, — кисло проговорила Джози, — а Ребекка… и вправду бесстрашная.

— Как и мы, — усмехнулась Лиззи.

— Естественно, ни Ребекка, ни Кол окончательно не оставили попытки вернуть Хоуп. Просто, как и ваш отец, не показывались ей на глаза, — вступилась за Первородных Кэр, что было вовсе необязательно. Никто бы Майклсонов не винил, откажись они на самом деле от племянницы и оставив её в покое навсегда: та дала уйму поводов так поступить. Семейство Первородных отличалось своей жестокостью, но зверства дочери Клауса ужасали даже её родных.

— Думаете, в этот раз получится? — спросила Джо.

Аларик пожал плечами. Во взгляде теплилась надежда, но в глубине глаз читалась усталость. Из всех присутствующих одна Лиззи точно знала ответ, но почему‑то желания прыгать от счастья не возникало, как и поделиться соображениями касательно возвращения человечности Хоуп.

— Она очень хотела поговорить с тобой, — робко произнесла Элизабет, нерешительно поглядывая на отца и всеми силами пытаясь избегать взглядов на сестру.

— Лиззи, — Джози возмущённо всплеснула руками, — ты что, спускалась к ней одна?!

— Извини, не удержалась, — Элизабет натянуто улыбнулась, всё‑таки удостоив сестру коротким взглядом. — Стало… любопытно. Неважно, — отмахнулась она, вновь сосредоточившись на отце. — Не подходи слишком близко, пап, и не гаси свечу.

Элизабет знала, что он пойдёт к Хоуп, потому что та хотела поговорить, как знала и то, что Ребекка с Колом понятия не имели, где их племянница и что с ней, пока им не позвонил её, Лиззи, отец. Ведь несмотря на все злодеяния Хоуп, Аларик Зальцман не отступит, пока не вернёт той человечность. А ещё Элизабет не сомневалась, что её отец сделает всё, о чём Майклсон попросит, — даже распрощается с собственной жизнью, если ту это спасёт (буквально или фигурально, не суть).

Лиззи осознала, что ошиблась в одном: она надеялась, что после всего случившегося странная, раздражающая, пугающая связь между её отцом и Хоуп Майклсон оборвалась навсегда. Но Аларик Зальцман, как бы ни старался думать в первую очередь о дочерях, не мог вычеркнуть Хоуп из своей жизни — она по‑прежнему занимала в его жизни особенное место.

— По‑моему, оставлять папу наедине с Хоуп — плохая идея, — с явным сомнением сказала Джози.

Лиззи вспомнила мокрые от слёз щёки Майклсон и отчаяние в её голосе.

«…я сожалею о том, что сделала, честное слово, но прямо сейчас мне необходимо поговорить с твоим отцом».

— Не волнуйтесь, всё будет в порядке. Кстати, — Элизабет внимательно посмотрела на сестру, — браслет замечательно справляется со своей задачей. Отличная работа, сестрёнка, — улыбнулась она.

* * *

Идея Елены, точнее — Бонни, приободрила, но одновременно породила ворох спорных моментов. Аларик слабо улавливал суть замысла старой знакомой, но он доверял Бонни, так что её предложение подарило надежду. Первым делом Зальцман решил обсудить план с Джози и Лиззи, поскольку в магических тонкостях они разбирались куда лучше него. Двойняшки, в свою очередь, обратились к Эмме, и та с необычайно бурным воодушевлением назвала предложение Беннет поистине гениальным. По крайней мере, хуже уже вряд ли станет.

Винсент поначалу счёл затею чистой воды безумием, но, поразмыслив, признал: попробовать можно — особенно учитывая, что в их распоряжении имеется столь редкая «диковинка» (именно так он и выразился), как Провидица-эмпат.

Однако именно роль Провидицы в плане мешала Лиззи и Джози всецело поддержать его. Эмили только обратилась в вампира, она даже отказалась от защиты от солнечного света (временно, разумеется), уверенная, что так у неё будет меньше соблазна покинуть особняк Майклсонов, пока она полностью не адаптируется и не привыкнет к своей новой сущности (Лиззи едва удалось сдержаться и не напомнить Эми: вампиры сильнее как раз ночью).

— Не знаю, — задумчиво протянула Джо, массируя висок, — мне кажется, это будет чересчур для неё. Сама идея, без сомнений, интересная, но Эмили…

— А я думаю, можно рискнуть, — твёрдо возразила Лиззи. Она выпрямилась, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. — Валери, кстати, со мной полностью согласна, — её взгляд метнулся к отцу. — И она готова помочь чем сможет.

— Хорошо, — слегка рассеянно кивнул Аларик, потирая переносицу. — Но, девочки, что сказала сама Эмили?

Лиззи и Джози обменялись неловкими взглядами: ни одна из них так и не решилась завести разговор с Эмили. При встрече с ней все слова будто испарялись. Элизабет пыталась, причём была совершенно уверена, что именно она должна всё обсудить с Эми… Проблема в том, что, как только Лиззи встретилась с ней лицом к лицу, она не смогла вымолвить ни словечка — настолько паршиво та выглядела.

Валери пыталась дать понять двойняшкам, что проблема кроется в самой Эмили: она слишком боялась новой себя, — но все объяснения словно разбивались о стену недопонимания.

Элизабет, увидев Эми, на секунду допустила мысль, что, возможно, её сестра права: вдруг, сама того не осознавая, она убедила Эмили обратиться в вампира (и совершила огромную ошибку)? Вдруг она действительно подтолкнула её? Но Лиззи быстро отогнала эту мысль. Всё было не так. Эмили выбрала свой путь и сделала это сама — после разговора с Элизабет, да, но Лиззи лишь была тем, кто выслушал, ответил на вопросы, помог взглянуть на ситуацию под другим углом. Провидице не навязывали становиться вампиром.

— Ну… понимаешь… — Тот уголёк уверенности, тлевший в Лиззи, полностью угас. — Я думала, что… — Она запнулась и беспомощно взглянула на сестру, словно ища поддержки или хотя бы понимания.

— Кое‑кто немного переоценил свои возможности, — с еле уловимым осуждением в голосе заметила Джози, чуть склонив голову и скрестив руки на груди.

— Как будто бы ты смогла поговорить с Эмили! — вскинулась Элизабет.

— Напомню: не я обещала папе поговорить с ней, — сдержанно ответила Джо. — А ты не смогла — потому что чувствуешь себя виноватой, разве нет?

Взгляд Лиззи полыхнул гневом.

— Можно тебя… — вскочив, она ухватила сестру за локоть, почти насильно заставляя следовать за собой, — на минуточку?

Отвлечённый сообщением от Кэролайн, Аларик не сразу заметил, как дочери вышли из палаты. Когда он поднял глаза и увидел их стремительно удаляющиеся фигуры, на его лице отразилось искреннее недоумение. Он нахмурился, пытаясь понять, что произошло.

— Я. Не. Внушала. Эмили. Обращаться! — почти выкрикнула Лиззи, едва они с Джо оказались за пределами палаты.

Она упорно тащила сестру дальше по коридору, игнорируя редкие шокированные взгляды медперсонала и посетителей. В конце концов, оказавшись в безлюдной части длинного коридора, Элизабет резко остановилась и обернулась. Её взгляд, полный негодования и обиды, впился в Джози.

— Прекрати меня упрекать! Ты тоже там была, забыла? Почему же не переубедила Эмили, когда она приняла решение обратиться?!

Джози выглядела поразительно невозмутимой. Она огляделась, думая, как бы их кто не услышал — уж чересчур её сестра была громкой. Поблизости не было ни одной живой души.

— Потому что я предпочитаю оставаться в стороне, — спокойно объяснила Джо. — Когда Эмили решила не обращаться, я тоже не стала её переубеждать, помнишь? Я уважаю чужой выбор, Лиззи, вне зависимости от того, нравится он мне или нет.

Наступила короткая пауза.

— В этом наша разница, — гораздо тише добавила Джози.

Не обвинение, а печальная констатация факта.

Лиззи сердито прищурилась, в её голосе зазвучала резкость:

— Что ты хочешь сказать?..

Джози вздохнула, на мгновение опустила взгляд, будто взвешивая, стоит ли продолжать.

— Тебе важно, чтобы всё было так, как хочешь ты, Лиззи, и этого Слияние не изменило.

Элизабет выдавила сухую усмешку. В груди защемило — кажется, они довольно давно не оказывались так близко к серьёзной ссоре, как в эту минуту. И одному Всевышнему известно, чем бы это закончилось, не появись Аларик.

То, каким взглядом Рик окинул дочерей, заставило их невольно отступить друг от друга и даже виновато опустить глаза, потому что это был тот самый суровый родительский взгляд, которым отец не смотрел на них уже многие годы.

— Всё‑таки мне нужно самому поговорить с Эмили, — тон у Аларика был спокойный, но смотрел он на дочерей с укоризной. — И ещё: вашей маме требуется помощь в школе…

— Я побуду здесь, — коротко отрезала Лиззи, извлекая из кармана ключи от автомобиля и протягивая их Джози. — Если у Хоуп что‑то изменится, дам знать.

Хотя последние слова были обращены к Аларику, Лиззи упорно избегала его взгляда, да и на сестру она старалась не смотреть. Внутри всё сжалось от обиды и раздражения. Ей не хотелось ни с кем разговаривать — особенно с Джози. Она поспешила вернуться в палату, желая как можно скорее оказаться подальше от резких слов сестры и от невысказанного упрёка, что таился в глазах отца.

Рик проводил Лиззи долгим, пристальным взглядом. Как только она скрылась за дверью, он повернулся к Джози: та смотрела на него с нескрываемым удивлением. И вправду было отчего удивиться: папа не бросился вслед за Лиззи, чтобы её утешить? Неожиданно… По выражению его лица Джози сразу поняла: сейчас последует нравоучительная речь. Вот только отец припозднился с нравоучениями… лет на пять, как минимум.

— Не надо, пап, — буркнула она, заранее зная, что он собирается сказать. — Я поеду к маме. Сообщи о решении Эмили, хорошо?

* * *

Некоторые воспоминания — если, конечно, это вообще они — поражали своей чёткостью: они вспыхивали перед глазами, как живые картины, — яркие, насыщенные чувствами, до дрожи реалистичные, будто происходящее не когда-то было, а происходит вот здесь и прямо сейчас.

Другие воспоминания Хоуп мысленно прозвала призраками: они скользили по краю сознания — тихие, бесплотные, туманные; лица казались размытыми — Хоуп знала все, но узнавала с трудом, — а голоса — надтреснутыми, замогильными.

Это казалось странным. Раньше всё было иначе: воспоминания не делились на живые и призрачные, не боролись друг с другом за право завладеть сознанием. Они существовали мирно, как старые фотографии в альбоме — каждая со своим оттенком времени.

Хоуп отчаянно хотела отыскать реальность, но её всё сильнее затягивало куда‑то… Она не понимала, куда именно, но интуитивно знала: там нет ответов — лишь новые вопросы, новые заблуждения. В конце концов она заблудится окончательно, растворится в этом хаосе образов. Но её продолжало тянуть — неумолимо, неотвратимо: сквозь яркие воспоминания к бесцветным, затем — снова к ярким, словно маятник, раскачивающийся между двумя мирами.

— Если совсем плохо, сними браслет.

Хоуп не сразу осознала, что голос реален. Он прозвучал отчётливо и, признаться, чересчур громко — единственная причина, благодаря которой она догадалась, что это не очередное эхо из прошлого. Однако, несмотря на то что голос звучал ясно и громко — совсем как в тех ярких воспоминаниях, — да и был реален, его обладателя Хоуп рассмотрела с трудом. Аларик выглядел так же, как в воспоминаниях‑призраках: размытый силуэт, словно какой‑то фантом, едва проступающий из тумана её сознания.

Глаза резало от яркого света (но не только от него), и Майклсон моргнула, пытаясь сфокусироваться, прогоняя пелену, застилающую взгляд.

— Рик?

Хоуп снова моргнула: постепенно силуэт перед ней начал обретать чёткие очертания — черты лица проступали сквозь дымку, но всё ещё сливались со стеной, будто не желая окончательно материализоваться в реальности.

Зальцман хмыкнул — коротко, почти неслышно. Хоуп пока не могла видеть достаточно ясно, чтобы уловить мельчайшие изменения на его лице, но она всё же ощутила эту перемену — не только в нём, но и в себе. Что‑то сдвинулось, щёлкнуло внутри, словно шестерёнка в давно застывшем механизме.

Рик.

Хоуп так и не вспомнила, когда он перестал быть для неё «Риком». Когда она уходила, он был для неё Риком. Но не здесь.

Здесь он чаще всего был для неё Доктором Зальцманом. Кем он для неё был? В голове крутилось что-то, но противоречивые воспоминания мешали облечь мысли в слова. Наконец, уцепившись за нечто важное, Майклсон вспомнила: родительской фигурой. Здесь Аларик заменил ей семью. Нет, не так. Аларик и двойняшки стали для неё ещё одной семьёй. Джози и Лиззи — как сёстры. А Рик… Знакомый, директор, наставник, напарник, друг — и почти отец. В этом «почти» заключалось так много: близость, но не родство; чуткость, но без обязательств; поддержка, но с дистанцией.

Хоуп подняла взгляд на Аларика. Его лицо выражало что-то вроде осторожной заботы: брови чуть сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. Но в глазах — полное равнодушие; иногда только, когда Рик на мгновение задерживал на ней взгляд, в глубине зрачков мелькало любопытство. Майклсон не могла понять, почему, но непривычно было видеть Аларика таким. Впрочем, ей бы порадоваться, что он, находясь рядом, просто смотрит, а не пытается её убить — учитывая всё то, что Хоуп сделала с ним самим и с одной из его дочерей…

Но Майклсон так отчётливо помнила взгляд Аларика — похоже, как раз то, как его зелёные глаза смотрели на неё, являлось самым ярким воспоминанием. Она променяла его нежность, заботу, обожание и тепло на отчуждённость?..

Хоуп, зажмурившись, мотнула головой. Не этот Рик! Этот Аларик обычно смотрел на неё иначе: заботливо, но по-отечески, тревожно, сосредоточенно, будто заранее продумывал, каков будет её следующий шаг (чтобы успеть остановить или помочь), заинтересованно, будто изучал её реакцию на всё происходящее. А тот, который смотрел на неё с родной нежностью, заботой, обожанием и теплотой… Существовал ли тот Аларик? Хоуп сомневалась. Это было бы странно… Ненормально? Но в её голове то и дело возникали фрагменты — воспоминания или нет, неважно, — которые не казались, не ощущались чем‑то неестественным, неприемлемым или недопустимым. Напротив, они манили, будто тёплый свет в конце тёмного тоннеля.

Хоуп, поднявшись на ноги, медленно приблизилась к Аларику, всё так же недвижимо стоящему у стены.

— Я удивлён, что ты решила вернуться в Мистик Фоллс, — признался Зальцман.

Майклсон видела, что он лжёт, потому что Аларик точно знал, что она вернётся. Не знал, когда, но знал, что однажды. И, главное, он хотел, чтобы она вернулась. Не потому ли всё время тенью следовал за ней?

Перед глазами снова поплыло. Хоуп ощутила, как земля уходит из-под ног — не буквально, а так, как бывало всякий раз, когда границы между воспоминаниями и реальностью начинали растворяться. Она схватилась за прутья, впиваясь пальцами в железо, чтобы удержать себя здесь и сейчас, но сразу же вынужденно отпрянула, позабыв о магии, окутывающей клетку, из-за которой ладони мгновенно обожгло болью.

— Хоуп, сними браслет, — настойчиво порекомендовал Аларик.

Майклсон опустила взгляд: запястье левой руки обвивало скромное серебряное украшение. Вещица до боли знакомая, но Хоуп не могла вспомнить, где уже видела этот браслет…

Она демонстративно приподняла левую руку, на запястье которой появилось новое украшение: браслет не сильно бросался в глаза — довольно простенький, без всяких ярких, кричащих деталей.

— Он сдерживает магию? — Трибрид провела пальцами по металлу, ощущая его прохладу.

Зальцман покачал головой:

— Нет. Его создали Джози и… твоя тётя Фрея.

Он замолчал, смотря на Хоуп проницательным взглядом, который она не видела, но ощущала — казалось, вот-вот прожжёт в ней дыру. Хоуп догадалась, что Рик следил за тем, как она отреагирует на упоминание о Фрее.

Аларик хотел понять, насколько Майклсон близка к возвращению человечности, прощупывал почву, стараясь найти те самые слабые места, бреши, через которые можно было бы достучаться до неё.

— Ты как‑то подарила Джози кулон — он и вдохновил её на создание браслета. Фрея помогла с заклинанием.

— Что он делает? — нахмурилась Хоуп. Она помнила тот кулон: он заставлял тихие голоса звучать громче, работал по‑разному — всё зависело от ситуации, в которой оказался владелец кулона. Иногда помощь приходила извне, иногда — изнутри. Но браслет, без сомнения, работал иначе.

— Вряд ли я тот, кто сможет тебе всё объяснить, — чуть подумав, отозвался Аларик. — Кажется, всё завязано на привязке к воспоминаниям — к важным воспоминаниям, — которые могли бы помочь…

— Вернуть человечность? — усмехнулась Хоуп. — Интересная идея. Забавная, вероятно, не особо рабочая, но интересная.

Аларик чуть склонил голову, продолжая изучать её взглядом.

— Не особо рабочая?..

Мир продолжал куда‑то плыть. Хоуп поняла задумку Джо и Фреи, но они, очевидно, где‑то ошиблись. Или же ошибалась она.

— Только воспоминания? — уточнила она, сжимая пальцами браслет. На мгновение металл стал влажным и тёмно‑красным, словно пропитался свежей кровью, пачкающей светлую кожу и обжигая ледяным холодом. Хоуп моргнула — и украшение снова поблёскивало серебром в ярком свете, будто ничего не произошло. — Не всё, что я вижу, — воспоминания. Или же нет?.. — глухо добавила она, скорее утверждая, чем спрашивая.

— Как я уже говорил, я — не тот, кто сможет тебе объяснить принцип работы браслета, — Рик развёл руками. — Можешь спросить у Джози, если выпадет шанс.

Хоуп вскинула голову, и её взгляд, холодный и колючий, впился в лицо Зальцмана.

— Джози не горит желанием говорить со мной, тебе это известно, так что шанс, скорее всего, не выпадет.

— Трудно её винить, Хоуп, — произнёс Рик спокойно, но твёрдо. — Я понимаю Джози. И поддерживаю.

Хоуп сделала шаг назад, инстинктивно увеличивая дистанцию, и прислонилась к стене. Аларик ждал, что она начнёт возражать, и Майклсон хотела бы возразить, да не могла. Она молча смотрела на него, пытаясь прочитать в глазах бывшего директора, друга, наставника, почти отца хоть что‑нибудь — беспокойство, жалость, гнев, — но видела лишь отрешённость.

— Ты никогда меня не простишь, — внезапно осознала Хоуп с уничтожающей ясностью.

Аларик не пошевелился, но Хоуп заметила, как напряглись мышцы на его шее, а взгляд стал ещё более внимательным, изучающим. Он слегка наклонил голову, будто взвешивая свои следующие слова.

— За Лиззи — никогда, — честно сказал Зальцман. — Она заслужила право выбрать, обращаться ей или нет…

Хоуп дёрнулась, будто от пощёчины, и тут же выпрямилась, стараясь не выдать охвативших её чувств.

— Лиззи, значит, заслужила, — в голосе прорвалась горечь, которую Майклсон больше не могла сдерживать, — а я, выходит, нет?

— Это был твой выбор, — напомнил Рик.

Хоуп резко оттолкнулась от стены и сделала два быстрых шага к Аларику.

— Сложно назвать это выбором.

Рик не отводил взгляда. Он стоял неподвижно, но Хоуп видела, как в его глазах мелькнуло что‑то — не осуждение, а скорее усталость, смешанная с болью, будто он тоже нёс на себе груз вины.

— Ты самостоятельно приняла решение. Я, если ты забыла, его не особо поддерживал…

Слова Аларика вонзились в сознание острыми иглами, вытаскивая на поверхность новые воспоминания.

— Ты думал, я не справлюсь, — воспоминания задели Хоуп глубже, чем она ожидала. Очередная брешь, трещинка, через которую отчаянно пыталась пробиться человечность. — Знаешь, ты был прав. Как всегда. Ты никогда не ошибаешься.

— Я ошибаюсь чаще, чем ты можешь себе представить, Хоуп, — тихо сказал Аларик.

Он смотрел на Хоуп так, будто она была одной из его ошибок, и Майклсон пыталась понять, когда именно она ею стала. Когда впервые убила невинного человека? Когда решила стать трибридом? Когда едва не убила его? Когда убила Лиззи?..

— Я и тогда ошибся, — продолжил Рик. — Ты справилась, верно? Не так, как все ожидали, но справилась.

Его голос прозвучал ровно, без агрессии, но от этого слова ударили ещё больнее. Глаза Хоуп сверкнули — не яростью, а чем‑то более острым, уязвимым, почти беспомощным. Справилась?.. Это он называет «справилась»?

— Почему ты не оставил меня?

Аларик помолчал, затем медленно, но без колебаний подошёл ближе: два шага — и он оказался на расстоянии вытянутой руки от Хоуп.

— Помнишь вечер перед твоим обращением?

Хоуп почувствовала, как к горлу подступает ком: воспоминание нахлынуло волной — чёткое, яркое, будто вчера произошло…

Несмотря на то что Аларик был против обращения, он всё же смирился с её выбором. Смирился, принял и поддержал. О приезде тёти Хоуп не догадывалась, поэтому Рик (если не считать Фрею) находился с ней почти до самого последнего момента её человеческой жизни. Тогда она ещё могла говорить с ним откровенно, без оглядки на вину и страх.

«Возьми всё необходимое: фотографии, сувениры, всё то, что тебе важно. Пробуждение может оказаться непростым: эмоции нахлынут волной, ты почувствуешь растерянность».

— До сих пор не верится, что ты сохранил рисунок, — хрипло произнесла Майклсон, отводя взгляд.

Впервые за всё время, что Аларик находился здесь, на его лице появилась едва заметная улыбка — не натянутая, не дежурная, а настоящая. Детский рисунок Хоуп, который она подарила ему много лет назад, всё ещё находился у него: на нём Аларик тренировал Хоуп, рядом Кэролайн обнимала двойняшек; беззаботный момент, когда мир казался простым, а будущее — светлым. Самые важные детали рисунка — детская искренность и тепло — читались в неровных линиях и ярких красках.

«Ваша семья казалась такой счастливой. Всё, чего мне хотелось, — стать её частью».

— Помнишь, что я сказал тебе? Ты — часть семьи, Хоуп. От семьи не отказываются, что бы ни случилось, — произнёс Аларик, и в его голосе прозвучала успевшая стать непривычной мягкость.

— Моя семья с тобой не согласилась бы… Ну, та часть семьи, которую я не убила, — сухо усмехнулась Майклсон.

На лице Рика не дрогнул ни один мускул.

— Твоя семья не отказалась от тебя, Хоуп, даже после всего, что ты сделала, и скоро ты в этом убедишься.

Усмешка Хоуп погасла так же быстро, как и появилась.

— Ты всё время требовала, чтобы тебя отпустили, — продолжал Зальцман, — но мы понимали, что ты нуждаешься в помощи, поэтому не могли вот так взять и отступить, бросить тебя. Как только твоя человечность вернётся, если ты захочешь уйти, ты можешь сделать это, и я не последую за тобой, обещаю. Никто не последует, если ты пожелаешь. Но прежде мы убедимся, что ты в полном порядке.

— Считаешь, что после всего я могу быть в полном порядке? — То, с какой искренностью и доверием Хоуп задала вопрос, застало Аларика врасплох; на короткий момент ему показалось, что человечность вернулась к ней.

Рик помолчал, подбирая слова, а потом тихо сказал:

— Может быть, однажды.

Трибрид горько усмехнулась, и в этой усмешке смешались усталость, сомнение… и боль.

— Ну а пока что? — Она отвернулась от Зальцмана, прошлась по клетке, разглядывая место своего заточения. Стены казались ей всё теснее, воздух — всё тяжелее. — Будете держать меня здесь, пытая якобы воспоминаниями и душевными разговорами, пока моя человечность не включится?

Когда Хоуп вновь обернулась, в её глазах не было ничего, кроме пустоты, и плечи Аларика невольно поникли. Майклсон никак не поддавалась. Казалось, ещё немного — достаточно одного правильного слова — и её человечность вернётся. Но всё время что‑то мешало, что‑то останавливало Хоуп, что‑то заставляло её сделать шаг назад.

— Потребуется много времени, Аларик, — хмыкнула Майклсон. — У тебя столько нет.

— Напомню, что это не тюрьма, Хоуп, поэтому держать тебя здесь никто не будет, — ответил Рик.

Хоуп коротко рассмеялась:

— Не тюрьма?.. Существа из Маливора не согласились бы…

— Ты — не существо из Маливора, — возразил Зальцман.

— Ага, — саркастично улыбнулась трибрид, прохаживаясь то в одну сторону, то в другую, — я — нечто хуже.

Аларик утомлённо вздохнул, и Хоуп, остановившись, взглянула на него — внимательно, сосредоточенно, изучающе, почти так же, как он всё это время смотрел на неё. Ей сложно было понять, какое из воспоминаний — реальное, а не поддельное — с ним последнее.

«Я никогда не видел ничего, с чем ты не могла бы справиться».

В котором он держал её за руку, борясь со страхом, что она умрёт, не успев завершить обращение в вампира, убеждая, что у неё всё получится, что она со всем справится?..

«Ты знаешь, что значит фраза «я люблю тебя»? Она означает, что я всегда с тобой, что бы ни случилось».

В котором Рик обнимал её, обещая, что они пройдут через все трудности, что вскоре всё наладится, что они смогут собрать их расколотую жизнь и снова превратить её во что‑то целое, пусть и с трещинами?..

«Хоуп, это не ты».

«О, это я. Я знаю, ты пытался предотвратить это с тех пор, как я была маленькой девочкой, но ты только сдерживал меня. Потому что я наконец поняла… Я — дочь своего отца».

В котором она, едва не убив Аларика, спокойно ушла, оставив его умирать?

«С ребёнком что-то не так».

В котором Рик — испуганный, растерянный — держал её в своих объятьях, успокаивая?.. Хоуп едва слышала его голос — он звучал где‑то далеко, — но она чувствовала его, знала, что он рядом, и, борясь с ужасной болью, цеплялась за Аларика, как за единственное, что могло удержать её в этом мире.

«Помни, ради чего мы сражаемся. Я люблю тебя, Хоуп».

В котором она беспомощно смотрела Рику вслед, предчувствуя надвигающуюся беду? Он оглянулся напоследок, улыбнувшись, и Хоуп пришлось приложить немало усилий, чтобы остаться на месте, а не побежать за ним, умоляя остаться, потому что в глубине души она понимала: он больше никогда не вернётся…

Майклсон в отчаянии обхватила голову руками. Столько событий, столько чувств — они давили, душили, грозили разорвать изнутри. Хотелось зажмуриться и исчезнуть, раствориться в пустоте.

Браслет на запястье словно потеплел, будто отзываясь на бурю эмоций, нахлынувших на Хоуп, и одновременно напоминая о себе. А потом стал тяжелее — словно наполнился грузом всех этих воспоминаний. Хоуп прикоснулась к украшению, ощущая под пальцами едва заметные неровности плетения — металл оставался холодным и безжизненным. Одно резкое движение — и браслет, соскользнув с запястья, оказался зажат в ладони трибрида.

Глаза Аларика — тёмные, непроницаемые — на долю секунды выдали тревогу, но он ожидал этого. Хоуп снова взглянула на него, крепко сжимая браслет в руке. Какое бы из воспоминаний ни было настоящим, она заметила, что с их последней встречи Аларик Зальцман мало изменился. Разве что морщины стали глубже — но, кажется, это скорее от усталости, чем отголоски прожитых лет.

— Клетки, — Рик едва заметно кивнул на решётку, разделяющую их, — мера предосторожности. Они всегда служили защитой, в том числе для самих оборотней…

— Да ну? — хмыкнула трибрид.

— Оборотни могут причинить вред как другим, так и себе. В конце концов, луна спрячется, волк снова примет обличье человека, и тогда придёт осознание того, что произошло… Через такое не каждому дано пройти, тем более дважды.

— Не все чувствуют вину, убивая, — пожала плечами Хоуп. — Ой, таких же ждёт Тюремный мир, — усмехнулась она, — верно?

Аларик не отрицал её слов.

— Вот видишь, я совершаю ошибки.

И Хоуп почему‑то отчётливо помнила, как сильно он корил себя за эту ошибку: прошло много лет, а он до сих пор себя не простил.

Браслет стал почти горячим. Реальность начинала вновь растворяться.

— Почему ты вернулась, Хоуп? — Голос Аларика был единственным, за что Майклсон удалось зацепиться, чтобы её сознание в очередной раз не уплыло куда‑то в небытие.

Хоуп, зажмурившись так сильно, что перед глазами заплясали разноцветные пятна, прошептала:

— Из‑за тебя.

Распахнув глаза, она подняла взгляд на Рика, и мир перестал расплываться. Хоуп смотрела на него — смотрела сосредоточенно, проницательно, вглядываясь в зелёные глаза, ища там фальшь, расчёт, вызов, предостережение…

…когда-то она так же пыталась отыскать в его глазах нечто другое, но крайне важное: родное тепло, неизменную нежность и любовь — вечную, нерушимую. И тогда она нашла.

Сейчас она видела только то, что, кажется, всегда там было: заботу. Настоящую. Не наигранную. Хоуп почувствовала, как что‑то внутри неё — то, что давно окаменело, замёрзло, покрылось коркой равнодушия, — начинает медленно таять.

— Помоги мне, — выдохнула Майклсон наконец, и в этом коротком «помоги» уместилось всё: мольба, страх, отчаяние.

Резко заскрежетал металл — открылся старый засов, — и этот звук заставил Хоуп вздрогнуть, вырвал из наваждения. Послышались шаги: сюда шли трое… нет, четверо.

Майклсон мгновенно распознала Лиззи по твёрдой, уверенной поступи, Джози — по тихому шёпоту (интересно, она догадывается, что её всё равно слышно?). Кто ещё был с ними, Хоуп долго не могла угадать, пока не услышала голос Кэролайн — мягкий, но властный. Судя по стуку каблуков, скорее всего, с ними шла ещё одна женщина: ступала крайне неуверенно и аккуратно, почти бесшумно, будто боялась привлечь внимание.

У Джози так колотилось сердце, что Хоуп чуть не оглохла от этого быстрого, неровного ритма; три других — Лиззи, Кэролайн и незнакомки — стучали необычно медленно, размеренно, и трибрид едва их слышала, словно они находились где‑то далеко.

Чем больше Хоуп прислушивалась, тем сильнее ей становилось не по себе. Медленные и осторожные шаги казались до боли знакомыми, заставив испытать мимолётный приступ дежавю.

Когда из‑за угла появилась Кэролайн, а за ней — Джози и Лиззи, Хоуп уже знала, кто идёт следом.

— Браслет помогает найти путь к важным воспоминаниям, — выступив из‑за спины Кэр, сказала Лиззи и встала рядом с отцом. — А дальше… Дальше ты должна сама решить, какие из них станут твоей опорой.

То, что Лиззи подслушивала, вовсе не удивило Хоуп. Она удостоила еретика коротким взглядом, не выражающим ровным счётом ничего, потому что почти всё внимание Майклсон было приковано к тому, кто никак не мог решиться появиться перед ней. А вдруг она не хотела её видеть, потому и показываться не торопилась?..

В конце концов через несколько секунд, показавшихся Хоуп вечностью, Джози и Кэролайн расступились, позволяя нежданной гостье пройти вперёд.

Ребекка.

Хоуп испуганно смотрела на тётю — в глазах стояли слёзы, которые она не пыталась скрыть.

— Привет, малышка, — Ребекка тепло улыбнулась. — Надеюсь, сегодня ты рада нашей встрече…

В глазах Хоуп всё ещё таились страх и неуверенность, но теперь к этому примешалось что‑то ещё — слабая, дрожащая искра надежды. Браслет в ладони засветился мягким серебристым светом — едва заметно, почти призрачно, — но достаточно, чтобы все это увидели.

Элизабет украдкой взглянула на Ребекку, и та, поймав взгляд, легонько кивнула. Джози погасила свечу: пламя дрогнуло и исчезло, оставив после себя тонкий дымок. Лиззи, прикоснувшись к железным прутьям, жалящим своим холодом, убрала защитный барьер. Между Хоуп и внешним миром больше не было никаких преград — и это, кажется, саму Хоуп пугало сильнее всех.

Ребекка, чуть выждав и наблюдая за реакцией племянницы, открыла дверь. Хоуп не сдвинулась с места, продолжая сжимать браслет в руке, сияние которого успело полностью погаснуть. Взгляд трибрида метнулся к человеку позади тёти — к Аларику. Он стоял между Ребеккой с Хоуп и Кэролайн с двойняшками, и его ободряющая улыбка говорила больше слов. Зальцман кивнул — безмолвный знак, подсказывающий, что Хоуп нужно сделать шаг навстречу, что она готова сделать этот шаг.

— Всё хорошо, Хоуп, — тихо прошептала Ребекка, обнимая племянницу: сначала робко, затем так крепко, будто боялась, что та вот‑вот исчезнет.

Хоуп пыталась понять, что чувствует — гнев, стыд, ненависть, тоску, страх, смятение, — когда внезапно расплакалась. Беззвучно, почти незаметно: без громких всхлипов и судорожных рыданий, лишь тихие крупные слёзы мягко скатывались по щекам. На самом деле она испытывала лишь облегчение — словно тяжёлый камень, столько времени давивший на грудь, наконец исчез.

Повернувшись к дочерям и Кэр, Аларик взглядом указал на выход, понимая, что Ребекке и Хоуп необходимо некоторое время побыть наедине. Лиззи приняла идею отца без особого энтузиазма. В её глазах читалось недоверие — она не до конца верила в возвращение человечности к Хоуп. Однажды они уже обжигались, и воспоминания об этом всё ещё саднили, как незажившая рана. Но Ребекка верила, её отец верил, что Хоуп снова… Хоуп. Их добрая, отзывчивая, самоотверженная Хоуп, а не бесчеловечное существо, держащее в страхе всех близких (и не только), — и Элизабет не могла (да и не сильно хотела) противостоять их вере.

Следуя за Кэролайн, Джози и Лиззи, Рик обернулся в последний раз, прежде чем Хоуп с Ребеккой исчезнут из его поля зрения. Хоуп, всё ещё обнимающая Ребекку, смотрела им вслед — её взгляд был одновременно растерянным и благодарным. Поймав взгляд Аларика, девушка одними губами произнесла «спасибо», и на губах Зальцмана промелькнула улыбка, а в глазах отразилось нечто знакомое… Облегчение — такое же, которое сейчас испытывала Хоуп, но в то же время что‑то другое.

* * *

Особняк Майклсонов никогда не выглядел приветливым — туда никогда не тянуло без особой причины. Хоуп буквально заставляла себя туда возвращаться, и даже приезд семьи мало что изменил: атмосфера осталась прежней — гнетущей, давящей, пропитанной воспоминаниями, от которых хотелось бежать без оглядки.

Несложно представить, каково было дочери Клауса, когда ей приходилось жить здесь совсем одной — после возвращения из Маливора. Её забыли, для всех никакой Хоуп Майклсон не существовало, поэтому особняк — к ужасу Хоуп — оказался чуть ли не единственным местом, где она могла остаться, находясь в Мистик Фоллс. Но и тогда он, ставший пристанищем, ощущался тюрьмой: стены будто сжимались вокруг, а каждый шорох эха в пустых коридорах напоминал о прошлом, которое она пыталась отпустить.

Хоуп не единожды говорила Аларику, что особняк напоминает склеп. После того как ей пришлось провести в нём несколько недель в одиночку, она, кажется, возненавидела его ещё сильнее. Рик и сам не питал к этому дому тёплых чувств, но он у него не вызывал такого сильного отторжения… до сегодняшнего дня.

Теперь Зальцман полностью поддерживал Хоуп: особняк Майклсонов походил на склеп — не в буквальном смысле, конечно. В нём не было гробов и могильных плит. Но они там были не нужны: хватало воспоминаний и осознания, сколько людей побывало в этих стенах — друзей, врагов, родных, — которых больше нет в живых. Тени их словно скользили по углам, шептали из‑за спин, напоминая о том, что прошлое никогда по‑настоящему не уходит.

Увидеть на пороге Валери было немного неожиданно и, чего уж скрывать, странно. Аларик как‑то незаметно привык к тому, что дверь всегда открывает Фрея, поэтому пару секунд хмуро смотрел на Тулл, пытаясь осознать происходящее. Килин мелькнула позади еретика, но, увидев гостя, продолжила заниматься своими делами, быстро скрывшись из виду.

— Надо же, — натянуто улыбнулась Валери и, стараясь не наступить на лапы суетящейся вокруг её ног Скай, впустила Аларика. — Девочкам всё же удалось выпроводить тебя из больницы?

Догадаться, что Валери, пребывая здесь, чувствует себя крайне неловко и неуютно, было легко: голос звучал слишком бодро, слишком наигранно, прямого взгляда она избегала. Но, тем не менее, она сама решила остаться в особняке, отказавшись от предложения Кэролайн перебраться в её дом — раз уж она решила задержаться в городе.

Рик предполагал, что Валери с огромным удовольствием укатила бы куда-нибудь подальше от Мистик Фоллс — туда, где нет воспоминаний, тревог и обязанностей. Но пока она оставалась, и все были благодарны ей за это, потому что, кроме неё, помочь Эмили привыкнуть к своей новой сущности, как оказалось, некому. Кэролайн была поглощена делами школы Сальваторе, Лиззи и Джози пытались разобраться с тем, что натворил культ, и помогали устранять последствия, а Аларик был полностью сосредоточен на Хоуп.

Именно из‑за Эмили Валери отказалась покидать особняк Майклсонов: менять обстановку казалось плохой идеей, учитывая, что Эми после обращения чувствовала себя нехорошо. Килин с Марселем не имели каких‑либо прав на дом, но из‑за того, что Хоуп всё ещё была без сознания, решать, может ли еретик какое‑то время побыть здесь, пришлось им — и оба без всяких вопросов согласились. Валери удивительно легко наладила контакт с Килин; Марсель появлялся чересчур редко: они пересеклись с Тулл пару раз, ограничившись вежливыми кивками в знак приветствия, — и всё.

Аларик почесал собаку за ухом, и Скай ткнулась мокрым носом в его ладонь. Но она продолжала выжидающе глядеть на входную дверь, даже когда Валери её закрыла. Пушистый хвост вилял всё медленнее, а взгляд становился всё печальнее. Скай ждала Хоуп, но та всё не приходила…

Валери поинтересовалась состоянием Хоуп, и Рик поймал себя на мысли, что слышать в её голосе искреннюю озабоченность было так же странно и необычно, как и видеть её на пороге этого дома.

Майклсоны и Валери Тулл — настолько разные стадии жизни, словно параллельные миры, — и Рик никак не мог привыкнуть, что они соприкоснулись. Это было как будто бы невозможно. Валери, естественно, временами возникала в жизни Зальцмана, успела познакомиться и с Хоуп, и с Фреей. Она всё так же с необычайной теплотой относилась к двойняшкам, поэтому частенько общалась с ними и с Кэролайн. Но Валери появлялась внезапно и исчезала точно так же, надолго никогда не задерживаясь…

Гробовую тишину дома разрушили несколько сыгранных на пианино нот, прозвучавших неожиданно и резко, словно осколки стекла, упавшие на каменный пол. Валери не удивилась: в последние дни она слышала музыку чаще, чем голоса людей. Зачастую ей даже нравилось, ведь Эмили потрясающе играла. И когда она садилась за пианино, происходило нечто невероятное: девушка и музыкальный инструмент становились единым целым, клавиши под её пальцами оживали, превращаясь в каскады звуков — то нежных и прозрачных, напоминающих утренний туман, то мощных и грозных, как шторм на море.

Валери ни разу не слышала одинаковых мелодий — Эмили каждый раз играла что‑то новое. Еретик понимала, что через музыку та выплёскивает свои эмоции, поэтому иногда игра Провидицы вызывала какое‑то чувство безысходности, тревожила и, бывало, пугала: в нотах сквозила тревога, в паузах между аккордами таилась невысказанная боль.

На самом деле, как и Валери, Эмили боялась таких моментов — когда безмятежность сменялась ужасом. Все думали, что она полностью погружена в музыку, но Эми растворялась в своих мыслях, в видениях, в чужих эмоциях, абсолютно не понимая их. Собственный разум поглощал её, и Эмили барахталась в нём, как беспомощный слепой котёнок, которого утопить не смогли, но бросили умирать, зная, что он всё равно не выкарабкается. Видения тянули вниз, мысли смыкались над головой, и Эми медленно шла на дно. И попросить о помощи некого: раньше рядом была Фрея, а теперь — пустота…

— Музыка, похоже, помогает ей… держаться, — тихонько пояснила Валери.

Аларик посмотрел в сторону гостиной: из приоткрытых дверей виднелся лишь музыкальный инструмент, поверх которого порой мелькала макушка Эмили.

— Должна признаться, она справляется куда лучше, чем я, когда обратилась, — добавила Валери.

Рик взглянул на Валери, и на её губах появилась слабая, обнадёживающая улыбка. Он не помнил, чтобы Джози с Лиззи упоминали, что рассказали Валери про идею Бонни, но, кажется, еретик была в курсе — и она верила в Эмили.

— Привет, Аларик.

За размышлениями Зальцман не заметил, что музыка стихла и дом снова погрузился в тишину, не считая шорохов сверху — наверное, Килин собирала вещи, готовясь к отъезду. Эми, опёршись спиной на фортепиано, внимательно глядела на Аларика.

— Здравствуй, Эмили.

Рик привычно благодушно улыбнулся, но не очень естественно. Да и Эми всегда читала его чувства, как открытую книгу. Пожалуй, Аларик Зальцман был одним из немногих, чьи чувства не доставляли Клайд проблем и кого она никогда не боялась.

— Как твои дела?

Эмили, услышав вопрос, усмехнулась и посмотрела на Валери, будто предлагала ответить ей. Но Валери нечего было добавить к тому, что она уже сказала.

— Я знала, что ты придёшь. И вовсе не за тем, чтобы узнать, как мои дела, — вздохнув, произнесла Эми, и в её тоне сквозила не столько настороженность, сколько усталая отрешённость. — Я должна помочь Хоуп…

— Не должна, — мгновенно возразил Аларик, стараясь придать голосу непринуждённость, которой не ощущал. Он был в отчаянии: Эмили — его последняя надежда. Однако он не мог — да и не станет — заставлять её что‑то делать, пусть ему и было до ужаса страшно, что Эми, выслушав предложение Бонни, откажется, даже не попробовав.

— Должна, — тихо сказала Эми, обращаясь не совсем к Аларику, скорее к самой себе. — Правда, я не понимаю, как могу помочь. Что надо сделать?

Объяснить Эмили то, что ей предстояло сделать, оказалось сложнее, чем Зальцман себе представлял. Эми и без того плохо разбиралась в собственных способностях, а сейчас, став вампиром, и вовсе не понимала, на что действительно способна: на её лице постоянно мелькало искреннее недоумение, а в глазах читался вопрос: «Вы уверены, что я могу такое сделать?» И Рик, признаться, не был уверен — чем дольше он обсуждал всё с Эмили, тем слабее ему верилось, что у них что‑то получится. Точнее, у Эмили — ведь всё было завязано на ней.

К тому же, пока Аларик объяснял Эмили идею Бонни, у него самого возникало всё больше вопросов, на которые ответов не находилось — да и вряд ли они существовали. Ни Бонни, ни Рик, ни Валери, ни кто‑либо ещё никогда не сталкивались с эмпатом. Тем более с эмпатом, пытающимся проникнуть в сознание ведьмы, используя притом способности вампира. Всё было жутко запутано.

— Хоуп — ведьма. Я не могу проникнуть в её сознание, — хмуро произнесла Эмили. — Фрея не единожды мне рассказывала, что такое невозможно.

Валери, утомлённо вздохнув, откинулась в кресле. Она уже пять минут пыталась всё разъяснить Эми, но та опять возвращалась к началу.

— Будь ты только вампиром, то мы бы и не пытались, — в третий раз, но всё так же спокойно повторил Аларик.

Валери завидовала его стойкости, за которую, по‑видимому, надо сказать спасибо двойняшкам или огромному опыту работы с детьми — или и тому, и другому. Сама же Валери уже начинала терять самообладание. Если их разговор продолжится в таком темпе, то к моменту, когда Эмили всё поймёт, Хоуп уже придёт время рожать.

— Эмпаты не могут проникать в сознание. И Хоуп защитилась от меня уже… давно, — пробормотала Эмили. Она, очевидно, была ужасно смущена собственной неосведомлённостью в делах магически‑эмпатически‑телепатических и прочих, но очень хотела и старалась разобраться.

— Хоуп сейчас не в том состоянии, чтобы защищаться от тебя. Защита, скорее всего, исчезла или сильно ослабла, так как Хоуп без сознания, — объяснила Валери.

— Но ребёнок в порядке, так? Её защищает ваш малыш, — взглянув на Аларика, воскликнула Эми, начиная поддаваться некоему подобию паники. — А если это как‑то навредит им?

Аларик и Валери переглянулись. Эмили совершенно точно не могла навредить Хоуп или малышке, а вот попытка проникнуть в сознание трибрида могла навредить самой Эми, причём весьма сильно. Рик раздумывал, нужно ли сообщить об этом Эмили, когда Валери неожиданно качнула головой: кажется, она думала о том же.

— Ты не сможешь причинить им вред, Эмили, — всё таким же спокойным тоном заговорил Зальцман (Валери, догадавшись, что он решил рассказать Эми о рисках, раздражённо закатила глаза). — Но ты должна знать, что…

— Я могу навредить себе, — кивнула Эми, махнув рукой, будто это сущий пустяк.

Больше всего Аларика и Валери интересовало, откуда Эмили знала, чем для неё это может обернуться, если она никак не могла окончательно сообразить, как, будучи эмпатом, может ощутить кого‑то на эмоциональном уровне, после чего проникнуть в сознание, прибегнув к телепатии. Сложно, но понять‑то реально, разве нет?

Эмили потёрла глаза, думая, как ей поступить. Она хотела помочь, она должна помочь, но не могла разобраться с этой головоломкой. Эмпатия — это чувства. Телепатия — это сознание. Ей необходимо было объединить эти две способности в единое целое, заставить их работать как один механизм. Но с эмпатией она хотя бы успела немного разобраться. А телепатия?! Эмили ещё не научилась держать под контролем жажду крови — ничего больше она не пыталась делать. Телепатия — сложная штука (Давина однажды рассказывала), и как она, новообращённый вампир, сможет ею воспользоваться?..

— Хорошо, — сложив пальцы в замок и сжав их так, что костяшки побелели, решительно заговорила Эмили, — я помогу, сделаю, что должна. Но для начала тебе, — её взгляд застыл на Аларике, — придётся помочь мне: объяснить и показать, как пользоваться телепатией. И ещё кое‑что: я безумно боюсь. Нет, я не отказываюсь помочь, и ты не вправе отказаться от плана, Аларик, — уловив эмоции Зальцмана, усмехнулась Эми. — Ты должен знать, потому что мой страх может помешать, и что‑то пойдёт не так. Что‑то может не получиться с первого раза. Но это не значит, что надо отказываться от задуманного.

Валери смотрела на Эмили… с открытым восхищением. Кто бы мог подумать, что в девушке, которая ещё час назад боялась собственной тени, скрывается столь самоотверженная личность? Эми, безусловно, боялась, всё ещё многого не понимая, но она была готова на всё, чтобы помочь.

Взглянув на зашторенное окно, Эмили нахмурилась: солнечный луч пробивался сквозь небольшую прорезь между шторами. До заката ещё пара часов, а пока солнце полностью не скроется, Эми не сможет покинуть особняк — если не захочет сгореть заживо, разумеется.

Валери в очередной раз решилась предложить Эмили заговорить какое‑либо украшение, которое будет защищать её от смертельного солнечного света, но Эми жестом остановила еретика, не дав договорить.

— Я дождусь заката, — уверенно заявила Эмили. — А пока — немного попрактикуюсь…

Аларик удивился, когда Эми вдруг ушла. Он думал, что сможет ей рассказать и, быть может, показать, как именно вампиры проникают в сознание, но Эмили на него даже не взглянула, когда покидала комнату.

Ещё Зальцмана мучил один вопрос: почему Эми не хочет защититься от солнечного света? Наверняка есть причины, но какие? Что может заставить вампира отказаться от возможности защититься от того, что может убить за считанные секунды? Он невольно бросил взгляд на плотные шторы: сквозь крошечную прорезь пробивался тонкий луч света — безобидный, но смертельно опасный для вампира.

Скай, что‑то проворчав, встала с пола и, подойдя к Аларику, положила голову ему на колени. Голубые глаза пристально смотрели на Зальцмана — совсем по‑человечески. Та, кого собака так отчаянно ждала, так и не появилась, и казалось, что Скай спрашивала: «Где же Хоуп?..»

— Хорошо, что ты позволил девочкам оставить её здесь, — кивнув на Скай, улыбнулась Валери. — Она очень скучает по вам, но иногда всё же позволяет и нам с ней поиграть.

Рик медленно гладил собаку. Решение на время забрать Скай Лиззи приняла, можно сказать, сама (она как‑то упомянула об этом в разговоре, но Аларику в тот момент было абсолютно не до этого). Но из‑за того, что они с Джози и Кэр и сами постоянно где‑то пропадали, возвращаясь домой чуть ли не поздно ночью, собаку приютили в особняке. Вряд ли, конечно, для Скай метания из одного дома в другой были в радость, к тому же рядом с ней не было её хозяев, но это всё же лучше, чем если бы она всё время оставалась одна, пусть и в своём доме.