Красное на чёрном, или мост в Терабитию (гет)

Первой огорошила Лили Петунья: едва они с папой переступили порог, напылившись и нажарившись в машине по дороге из Лондона, как старшая сестра, вместе с мамой встречавшая их в холле, порывистым и одновременно деревянно-скованным движением приблизилась к ней и крепко-накрепко обняла.

- Я скучала! — шепнули тонкие губы прямо в ухо, и Лили от макушки до пяток окатило шипучей волной облегчения, когда она поняла, что все опасения по поводу встречи с сестрой, все не раз прокрученные в голове сценарии — один другого неприятнее — развеялись дымом.

- Я тоже! — радостно откликнулась Лили, бросая сумку прямо на пол и ответно заключая Тунью в объятия. Лили не умела долго злиться, хорошо это было или плохо.

- И… в общем… ты извини меня, ладно? — чувствовалось, что эти, явно отрепетированные заранее, слова даются сестре с трудом.

- А ты — меня! Обе хороши! — подытожила Лили, искренне так думавшая уже пару-тройку месяцев как.

Петунья отстранила её на вытянутых руках, обозрела, словно экспонат на выставке, повертела слегка за плечи и вынесла вердикт:

- Ты-то уж точно! Хороша! Совсем взрослая стала, малявка! — и от этого противоречия стало не только смешно, а ещё и легко. И вернулось ощущение дома, почти забытое и, казалось, уже и не очень-то нужное.

- Ты тоже! Прямо барышня! — не осталась в долгу Лили, сказав то, что следовало сказать.

Пока мама причитала над ней, сокрушаясь, как исхудал ребёнок на казённых харчах, пока погнала умываться с дороги, чтобы после воздать должное роскошному праздничному ужину, Лили не могла отделаться от мысли, что покривила душой, ответив Петунье «ты тоже». И что делала бы это снова и снова, повторись подобный момент.

Да, теперь она ясно видела, что сестра — не красавица, и никогда уже ею не будет. Высокую, мосластую девицу с длинным лошадиным лицом не красила ни модная стрижка под каре, взбитая и начёсанная на затылке, ни нарядное платье-сафари с погончиками и пряжкой, ни даже каллиграфические аспидно-чёрные стрелки в уголках глаз. Всё равно глаза оставались бесцветными, худоба не становилась стройностью, а тяжелая челюсть не уравновешивалась искусственной пышностью волос. Нет, хороша Петунья не была. А вот барышней — определённо, и в этой части своего ответа Лили не погрешила против истины ни капли. Ей самой ни за что не удастся держаться с таким достоинством, сохранять такую прямую спину и двигаться так элегантно, хоть сто лет тренируйся. Она сама даже не представляла, с какой стороны браться за макияж или чем закреплять причёску, а уж про каблуки, эти пыточные ходули, и вовсе стоит помолчать. Она сама никогда не умела подбирать одежду к аксессуарам, а аксессуары — к одежде, не говоря уж о том, чтобы носить всё это так аккуратно и так естественно. Что же касается домоводства, всего того спектра занятий, который считается неотъемлемым атрибутом настоящей барышни, то тут у неё самой всё обстояло из рук вон плохо. Другое дело, что сама Лили вовсе не считала всё это обязательным — и для себя конкретно, и для девушки в принципе. Ей вполне хватало футболки с джинсами, «конского хвоста» и чисто умытого лица, чтобы чувствовать себя человеком. Но для барышни этого явно было недостаточно. И поэтому Петунья являлась ею, а Лили нет. И вряд ли это когда-нибудь изменится, как бы в тайне не надеялась старшая часть женской половины семьи Эванс.

Как бы там ни было, а эта старшая часть сегодня постаралась на славу — и Лили, вопреки мнению мамы, вовсе не голодавшая в Хогвартсе, готова уже была воздать должное божественной домашней стряпне, но тут пришла папина очередь огорошивать. Так бывает, когда почти год не появляешься дома: все только и делают, что огорошивают тебя почем зря.

- Пляши, рыжик! — заявил мистер Эванс. — В этом году наш отпуск пройдёт не в Дорчестере, а куда как дальше! Ты же хотела быть первооткрывателем, помнишь?

Лили помнила. Как и то, что, когда, начитавшись Жюля Верна, грезила географическими открытиями, была девяти лет от роду. Ну, максимум, десяти. А теперь ей четырнадцатый год, у неё Сев, анимагия, онейромантия, беспалочковый Щит, друг-оборотень и… и другая жизнь.

Неужели прав был Сев, обмолвившись, что ей вскоре станет не о чем говорить с родными?! Что они, даже сидя рядом, за одним столом, словно окажутся по разные стороны прозрачной, но совершенно непреодолимой стены? И отныне так будет всегда?.. Нет, что этим летом не придётся ехать к бабушке, определённо, радовало, но вместо этого придётся — куда? Что там папа ещё придумал?

А папа, не дожидаясь ответа на свой, как оказалось, риторический вопрос, продолжал:

- Нет ничего лучше для укрепления семьи, чем совместное приключение! А ваши ссоры, девочки, ссоры, не стоящие выеденного яйца, показали мне, что нам потребуется бо-о-ольшое приключение, каких у нас ещё не бывало! Я не хочу больше слышать, что мои дочери ругаются, как неродные, не хочу терять ниточку ни с одной из вас. Наверное, в этом была и моя вина — я мало уделял вам времени, особенно в последние годы. Что ж, пришла пора это наверстать! Мы едем в Америку, Лилс! На родину ковбоев и индейцев! Все вместе! На целых полтора месяца! Что скажешь?!

Что Лили хотела сказать первым делом, она благоразумно проглотила, вместе с первым — и единственным — куском маминого пирога. А вторым делом, основательно откашлявшись, спросила:

- А… как же твоя работа, папа?..

- Семья важнее любой работы, — мотнул заметно поредевшими за год кудрями мистер Эванс. — Поэтому я заранее договорился с компаньоном и передал ему все текущие дела. В конце концов, я пятнадцать лет отдал этой конторе, должна же и она мне что-то отдать взамен?! Так что об этом не беспокойся, моя хорошая. Билеты на теплоход уже куплены, нас ждут белые каюты, синие волны и бескрайние прерии, всё, как ты любишь! Ты рада?

Отец так сиял, так гордился своей придумкой, так уверен был, что делает Лили, своей странной, трудной, но нежно любимой дочери, самый лучший подарок, так предвкушал это — первое и явно вымечтанное — семейное путешествие за океан, что совершенно невозможно было ответить что-либо иное, кроме…

- Рада… Конечно, рада, папочка! — теперь подойти, обнять, чмокнуть в седеющий висок и побыстрее юркнуть на кухню — якобы за блюдом овощей, чтобы там, отгородившись от таких родных и таких чужих тебе людей, яростно и бесшумно взвыть, одним толчком выплёскивая свое негодование, своё бессилие, свою досаду, на смену которым вот уже через секунду должна прийти счастливая и довольная улыбка.

Когда она снова откроет дверь.